— Почему я узнаю это от тебя? — спросила я тихо.

— Потому что твоя мать не смогла тебе дозвониться.

— Она могла позвонить Алисе. Она могла написать. Она могла…

— Ника.

— Не перебивай меня!

Голос сорвался.

Резко. Нелепо. По-детски.

Я прижала ладонь к виску. Голова вдруг стала тяжелой, как будто ее набили мокрой ватой. Перед глазами на секунду все поплыло: теплый свет ламп, стопки книг, темный силуэт Андрея у входа. Я схватилась за край стеллажа с современной прозой, и тот неодобрительно скрипнул. Кажется, даже мебель в моем магазине была против этой сцены.

— Что с ним? — спросила я, уже тише.

— Инфаркт. Состояние стабилизировали. Сейчас угрозы жизни нет, но…

— Но?

— Тебе лучше поехать.

Я закрыла глаза.

Папа.

Мой папа, который до сих пор считал все болезни мировой буржуазной выдумкой. Который даже температуру называл «ерундой» и мог с давлением двести на сто вешать карниз, ругая производителей шурупов. Который, когда я разводилась, сидел со мной на кухне до трех ночи и молчал так же упрямо, как я. А потом сказал всего одну фразу: «Ничего. Ты у меня живая. А значит, все можно пережить».

И вот теперь он в больнице.

А я стою посреди магазина и спорю с человеком, которого хотела никогда больше не видеть.

Потрясающе.

Если когда-нибудь я напишу мемуары, они будут называться: «Ника Ветрова и ее многолетняя склонность к эмоциональным засадам».

— Где мама? — спросила я.

— У него.

— Почему она сама мне не позвонила с другого номера?

— Ника, — Андрей сделал паузу, — она пыталась. Ты не брала незнакомые.

Я открыла рот. Закрыла. Потом снова открыла, но сказать было нечего. Потому что он был прав. Я действительно не брала незнакомые номера. Моя личная маленькая гражданская война с внешним миром. Половина таких звонков — банки, вторая половина — спам, а оставшаяся редкая доля, как правило, несла плохие новости. В последние годы я выработала на них почти физическую аллергию.

— Черт, — сказала я шепотом.

И, честно говоря, это было самое цензурное из всего, что у меня сейчас вертелось в голове.

Из подсобки возникла Алиса. Очень медленно. С лицом человека, который понимает: пора перестать играть в мебель и стать полезным.

— Я так понимаю, шутки закончились? — спросила она осторожно.

— Отец в больнице, — сказала я.

Этого хватило. Ее лицо сразу изменилось — без привычной насмешки, без легкости. Алиса была из той редкой породы людей, которые могут дурачиться как дети, но в нужный момент собираются быстрее военного госпиталя.

— Так, — произнесла она деловым тоном. — Ты едешь. Я закрываю магазин. Ключи где? Сумка у тебя? Зарядка есть? Воду возьми. И дыши, пожалуйста, а то у тебя сейчас вид, будто ты собираешься эффектно рухнуть между «Норвежским лесом» и «Щеглом».