усилием. Честно говоря, все равно не понимаю, как птица способна разговаривать. Да еще и столь человеческим голосом. – Не надо, а то я примусь откладывать яйца. Видимо, это была попытка пошутить. – Если обидел, извини, – на всякий случай предупредил я. – Я тоже пытаюсь снять неловкость. – Понимаю. Все нормально. Зарывшись в холодильник, я обнаружил там кое-что из закуски. Сыр, колбаса, соленья… Интересно, как соотнесется сорокалетний коньяк с малосольным огурцом? Наверное, они испытают взаимную неловкость. Как я с Ольгой. Я достал сыр и колбасу. – Лимонов нет, извини. – Я понимал всю абсурдность приготовлений, но все же… – Зато коньяк приличный. Сова молчала. Из отведенного под бар ящика стола я извлек бутылку «Кутузова». – Доводилось пробовать? – Наш ответ «Наполеону»? – Сова издала смешок. – Нет, не пробовала. Абсурдность происходящего нарастала. Сполоснув два коньячных бокала, я поставил их на стол. С сомнением посмотрел на комок белых перьев. На кривой короткий клюв. – Ты не сможешь пить из бокала. Может быть, принести блюдечко? – Отвернись. Я подчинился. За спиной послышался шорох крыльев. Потом – легкое, неприятное шипение, напоминающее то ли разбуженную змею, то ли подтекающий из баллона газ. – Ольга, извини, но… – Я обернулся. Совы больше не было. Да, я ожидал чего-то подобного. Надеялся, что ей позволено хоть иногда принимать человеческий облик. И мысленно нарисовал портрет Ольги – заточенной в птичье тело женщины, помнящей еще восстание декабристов. Почему-то представлялась княжна Лопухина, убегающая с бала. Только постарше, посерьезнее, с мудростью в глазах, чуть осунувшаяся… А на табуретке сидела молодая, внешне совсем молодая женщина. Лет двадцати пяти. Коротко, по-мужски стриженная, щеки грязные, словно из пожара выбралась. Красивая, и черты лица аристократически тонкие. Но эта гарь… грубая уродливая стрижка… Одежда шокировала окончательно. Грязные армейские штаны образчика сороковых годов, расстегнутый ватник, под ним – серая от грязи гимнастерка. Ноги босые. – Красивая? – спросила женщина. – Все-таки да, – ответил я. – Свет и Тьма… почему ты так выглядишь? – Последний раз я принимала человеческий облик пятьдесят пять лет назад. Я кивнул: – Понимаю. Тебя использовали во время войны? – Меня используют во время всех войн. – Ольга мило улыбнулась. – Во время серьезных войн. В иное время мне запрещено принимать человеческий облик. – Сейчас войны нет. – Значит, будет. На этот раз она не улыбалась. Я сдержал проклятие, лишь сделал знак отрицания беды.