чтобы получить отчёт о состоянии наших личных трастовых фондов. Я удивилась, что фонд завели и для меня, и поразилась сумме, с которой его открыли. Я настаивала, что собственные деньги мне ни к чему. Франклин объяснил, что однажды они мне непременно понадобятся. Каждый декабрь в каждый фонд будут вноситься новые суммы. Кроме того, активы будут ежегодно расти в цене. Каждый из нас должен был решить, какую часть в этом году отдать на благотворительность. Мы называли благотворительную организацию, а от нас ожидали щедрости — но не безрассудства. — Суд объявляется открытым, — сказал Франклин, нахмурив брови и прищурившись. — Трое из вас, богатенькие сопляки, уже проходили через этот ритуал, а Аддиэл предстоит получить болезненный урок. — Мне не нравится, что меня называют «богатенькой соплячкой», — возразила Гертруда. — Я требую, чтобы меня называли «богатенькой козявкой». — А я, — сказала Изадора, — требую, чтобы меня называли «богатенькой харкотиной». — Поддерживаю их требования, — заявил Гарри. — Для них это просто идеальные названия. — А Гарри, — сказала Гертруда, — следует называть «вонючим богатеньким мальчиком-пердуном». — Мы с твоим отцом, — сказала Лоретта, — непременно обсудим ваши требования сегодня ночью за незаконным напитком. Аддиэл, а ты не хочешь, чтобы тебя называли как-нибудь иначе, а не «богатенькой соплячкой»? — Меня это вполне устраивает, ваша честь. — Не подлизывайся, Аддиэл, — предупредила Изадора. — Ладно. Тогда я требую, чтобы меня называли «богатеньким гнойным прыщом». Ритуал, порядок и весь смысл этого шутовского суда заключались вот в чём: когда каждый из нас, детей, называл сумму, которую хотел пожертвовать на благотворительность, оба судьи мягко и с юмором высмеивали нас — либо за то, что из нас вырастут Скруджи, либо за то, что мы возомнили себя Рокфеллерами. Поскольку мой фонд был самым новым, моё предложение отдать десять процентов встретили одобрительно. Для остальных троих правильная доля зависела от возраста и успешности фонда: тринадцать процентов для Гарри, пятнадцать — для Гертруды и семнадцать — для Изадоры. Брат и сёстры, отлично знакомые с этим ритуалом, дружно взвыли от возмущения. Иметь собственные деньги было чудом, а отдавать их оказалось куда веселее, чем я могла бы вообразить ещё тогда, когда у меня не было ничего. — Нет ничего грешного в том, чтобы жить хорошо, если ты это заслужил, — сказала мне Лоретта. — Но не делиться — стыдно. Два самых опасных человеческих порока — жадность и зависть. У некоторых несчастных