саду, где едкий запах бенгальских огней медленно выветривался, усталость навалилась на нас быстрее, чем мы ожидали. День выдался таким долгим и утомительным, что мы решили отложить охоту на призраков-грызунов до конца месяца. Мы разошлись по комнатам, слегка досадуя на себя за то, что нам не хватило сил осуществить свои мятежные намерения. Первые часы 1931 года Рафаэль проспал на моей кровати, громко посапывая. Мне приснился призрачный Крысолов, который вёл через тёмные комнаты и коридоры бесчисленные толпы красноглазых крысиных духов, пока мы спали. Когда я увидела, что этот призрачный Крысолов — Капитан, я начала тихо вскрикивать от ужаса. Полностью я от этого не проснулась, но потревожила сон моей овчарки. Рафаэль придвинулся ко мне, положил голову мне на плечо и стал лизать мою шею, пока я не проснулась с судорожным вздохом и не села на постели, откинув подушки. После нескольких месяцев отсутствия Капитан за две недели уже во второй раз прокрался в мои сны. Как и прежде, я сказала себе, что эти визиты ничего не значат. В конце концов, если подумать, сколько лет я прожила под игом хозяина аттракциона уродцев, мне следовало бы каждую ночь видеть о нём ужасные сны. Маленький электрический ночник в виде свечи рассеивал худшую часть темноты. В этом слабом сиянии я спокойно легла снова, отказывая Капитану в какой бы то ни было власти надо мной. Я повернулась на бок и оказалась лицом к лицу с Рафаэлем. У него была привычка не отводить взгляда, пока смотрю я. Я снова и снова проводила затянутой в перчатку рукой по его боку и сказала: — Иногда мне кажется, что когда-то мы с тобой уже долго странствовали вместе по дороге из Ниневии в Мидию. Он трижды ударил хвостом по матрасу, но что именно это значило, я не знала. Я тревожилась о том, какое несчастье может обрушиться на мою новую семью, но следующие три года оказались для Фэрчайлдов добрыми. Мы прожили пору тепла и мёда, хотя за стенами Брэмли-Холла события, казалось, всё время двигались к чему-то холодному и горькому.

Часть вторая

Часть вторая 1934 Второй сон в голубых тонах происходил в Музее диковин. Дождь барабанил по натянутому полотнищу шатра. На обозрение были выставлены только два человеческих уродства. Я была единственной платной посетительницей. Первый закуток венчал транспарант с надписью Жадность. На помосте за столом сидел Капитан Фарнам, ложкой зачерпывал золотые монеты из миски и ел их с ненасытной жадностью. Пока он ел, зубы у него ломались и кусками падали на стол, но ему не было до этого никакого дела. Следующий экспонат назывался Зависть. Здесь Капитан был одет в смокинг фокусника. Из цилиндра он вытащил голубя со связанными крыльями, так что тот не мог летать. Капитан сунул птицу обратно в цилиндр, выхватил пламя прямо из воздуха и швырнул огонь на голубя. В ужасе я бросилась назад, ко входу, и остановилась при виде дождя. Вместо слов Пропуск на одного на билете у меня в руке было написано Сострадание, а на обороте — Месть. Я провела большим пальцем по последнему слову и стёрла его. Старуха, продававшая билеты, взяла мой билет, и буря прекратилась. Я вышла наружу, под солнечный свет. Аттракцион «десять-в-одном» исчез вместе со всем карнавалом, и осталась только билетёрша. Она сказала: «Сострадание даётся не так-то просто, милочка», — и тоже исчезла. — из письма Алиды, 17 апреля 1927 года Глава двадцать девятая За три года после моего первого Рождества в «Брэме» в большом мире произошло многое. Экономика рухнула. Вырос Эмпайр-стейт-билдинг. Сухой закон закончился. Пять тысяч банков разорились. Десять миллионов человек остались без работы. Русские коммунисты убивали десятки тысяч людей. В других странах набирал силу фашизм. В воздухе пахло войной. Всё меньше кинофильмов приносило прибыль. Некоторые голливудские актёры, скатившись от славы к безвестности, от богатства к нищете, кончали с собой. В мире, полном грозных драм, маленький мир «Брэма» оставался островом покоя и достатка, за что мы были благодарны. Более того, жизнь в стенах поместья была такой приятной и так мало затронутой бедами времени, что, хотя я и писала о тех днях в своём дневнике, я решила не включать их сюда. Одним они показались бы лишёнными событий, а потому скучными. Другие, возможно, возмутились бы такой безмятежностью в пору, когда несметное множество людей выбивалось из сил, — хотя я порой думаю: сколько из этих людей, рассуждающих подобным образом, пошли бы на аттракцион «десять-в-одном», когда следующий карнавал приехал бы в город, и уделили бы его человеческим диковинам не больше внимания,