усыпанного опилками прохода для осмотра, петлявшего от одного конца шатра до другого. Снаружи фоном для зазывалы — а часто им был сам Капитан — служили кричаще размалёванные полотнища; он расхваливал проходящей толпе зрелище, клянясь могилой собственной матери, что внутри их ждёт впечатление всей жизни. В Музее диковин капитана Фарнама, как это называлось, большинство «биологических диковин» были куда менее поразительны, чем обещали простачкам. Человек с «железной глоткой» на деле был всего лишь глотателем шпаг, бывшим водевильным артистом из Питтсбурга. Бородатая дама весом в четыреста фунтов, как уверяли, была самой тучной женщиной такого рода во всём мире; может, так оно и было, а может, и нет, но борода у неё, по крайней мере, была настоящая. Резиновый Человек был необычайно гибок и способен на, казалось бы, невозможные позы, хотя не мог пожать себе руку за спиной, как дерзко изображалось на полотнище снаружи. Самой маленькой среди экспонатов была мисс Кора Уоллингем, карлица с ахондроплазией, укороченными конечностями и крупной головой. Кора была жизнерадостной и остроумной женщиной. Тогда как многие её товарищи по сцене отказывались говорить с публикой, Кора с удовольствием отвечала на вопросы, очаровывая даже самых грубых. Конрад Хайнц, добрый человек, проклятый злым лицом и третьим глазом во лбу, давал посетителям именно то, чего они ожидали. Хотя глазное яблоко было молочно-белым и слепым, оно вращалось в своей неглубокой глазнице, словно всматриваясь то в одно, то в другое лицо в толпе. Стоило ему зарычать, как большинство женщин и немало мужчин отшатывались в страхе. При всём том, что Конрад мог предложить болезненно любопытным, в Музее диковин главной приманкой была я. На сцене на мне была только нижняя часть раздельного купальника. Вряд ли кто-нибудь мог предаваться на мой счёт эротическим фантазиям. Одета я была столь скудно лишь для того, чтобы выставить напоказ мою особенность и чтобы заплатившие зрители почувствовали: свои деньги они отдали не зря. Большую часть времени я сидела на мягком табурете, хотя дважды в час была обязана «дефилировать», как говорил Капитан, — двигаться по маленькой сцене, у которой задняя стена была зеркальной, чтобы простачки могли в полной мере оценить, насколько я отличаюсь от них. Я научилась глохнуть ко всему, что они говорили друг другу и мне. Я редко смотрела на них, а когда всё же смотрела, они казались мне круглоглазыми рыбами, глядящими сквозь стенку аквариума, — из их раскрытых, шевелящихся ртов не исходило