и рассказала ей о вчерашнем происшествии. Даже Арно не ожидал от меня такой прыти. А Эмма… я вообще не знаю, чего она от меня ждет. – Она готова. Эмма садится на пол и завязывает шнурки. Медленно, чтобы вывести отца из себя. И меня тоже, ведь я оторвала ее от телефона. Не поднимает глаз, когда я глажу ее по голове. – Мы мигом. Эмма открывает дверь и бежит вниз по лестнице. – Подожди, – кричу я, догоняя ее уже на улице, – нам в другую сторону. – А? – Супермаркет в другой стороне. Теперь она плетется позади, и мне постоянно приходится оборачиваться и ждать. Когда она налетает на меня, я останавливаюсь. – Эмма. – Что? – Прекрати. – Я иду. – Пожалуйста, иди рядом. Ты наступаешь мне на пятки. – Я не виновата, это ты тормозишь. Вздыхаю, беру ее за плечи и притягиваю к себе: – Мы почти пришли. Вернемся домой, возьмешь телефон и снова будешь смотреть свою ерунду. Последнее слово вырвалось, конечно, зря. Эмма тут же реагирует: – Ерунду ? Смотрит на меня: губы поджаты, брови нахмурены, ноздри раздуваются от злости. Интересно, где она этому научилась? Не иначе у своей няни, девчонки, которая двух слов связать не может… где только ее мать нашла такую. Я отвожу взгляд. – И что там интересного? – насмешливо спрашиваю я. Эмма не отвечает. Вместо ответа передразнивает меня, имитируя мой акцент: – И что там интересного?! И что там?! Вот заладила! Твердит, мотает головой, никак не угомонится. Кажется, дразнить меня доставляет ей удовольствие. Мы стоим на перекрестке. Теперь Эмма демонстративно хохочет, согнувшись пополам. – Ты просто давишь из себя смех! Гнев пульсирует у меня в висках. Как же мне хочется дать ей подзатыльник, а потом зашипеть в лицо: смешно, да? Но я не могу. Не надо обращать на нее внимание. Не надо вести разговоры с девятилетним ребенком как со взрослой, набрасываться на нее, постоянно поправляя: когда она ест руками, развалившись за столом; когда громко кричит дома, потому что ей что‑то нужно; когда ноет, чтобы сломить слабое сопротивление Арно. Но я не могу, все время вмешиваюсь, думаю я перед мигающим светофором, как будто имею на это право. Эмма за моей спиной продолжает передразнивать меня и хохотать. – Ну же, идем, – говорю я. У меня нет никаких прав, и с этим ничего не поделаешь. Конечно, Арно объяснил дочери, что Ливию нужно слушаться, как его самого. Но все бесполезно. Мое слово – ничто, и Эмма это знает. – Осторожно! Я вздрагиваю от крика за спиной. Оборачиваюсь: какой‑то мужчина навис над Эммой, схватил ее за куртку и сильно дернул назад. Она