упала прямо мне под ноги. С противоположного тротуара что‑то кричит незнакомая женщина. Совсем рядом с нами проносится машина. Воздух внезапно становится плотным, сжимается и обрушивается на нас: мне на спину и на тело Эммы, лежащее на земле. Всего миг, но он был: мое замешательство, нерешимость помочь ей. Противоборство, которое я осознаю позже, но никому не расскажу. Время замедляется, все плывет у меня перед глазами: цветочный магазин, вывеска супермаркета, опоры метро и поезд, с грохотом несущийся над нашими головами. Этот шум приводит меня в чувство: я вижу Эмму, она плачет, лежа на асфальте, и что‑то хрипло кричит мне. – Ты ушиблась? – перекрикиваю я шум метро; сердце колотится в висках. Глаза и рот у Эммы широко открыты. – Эмма, больно тебе? Мужчина тоже склонился над ней: – Детка, ты ушиблась? Надо сказать ему спасибо, но во мне кипит такая злость, что вместо благодарности хочется ударить его по лицу, повалить на асфальт. Я хватаю Эмму за руки, поднимаю и тащу за собой по пешеходному переходу. Меня не интересуют ни мужчина, удержавший Эмму за куртку, ни женщина, которая остановилась на противоположной стороне дороги. Мы входим в супермаркет, я тяну за собой рыдающую Эмму вглубь магазина. Кажется, на нас смотрят все. Дойдя до отдела замороженных продуктов, прижимаю Эмму спиной к холодильнику, приседаю перед ней: глаза в глаза, мое дыхание на ее губах. – Ничего страшного не произошло, ты просто испугалась. Перестань плакать, – повторяю я негромко и четко, словно хочу ее запугать: – Ничего не случилось. Эмма постепенно успокаивается. – Пойдем, – говорю я, вытирая ей слезы, – купим что‑нибудь вкусное, что ты любишь. Хочешь круассан? Мороженое? Я знаю, что выгляжу по‑идиотски, что‑то говорю невпопад. Эмма всхлипывает, потирая локоть. – Чупа-чупс? Кока-колу? Шоколадное молоко? Меня бросает в жар, хотя возле холодильника ужасно холодно. Лицо у Эммы посинело. – Пойдем. – Я беру ее за руку. – Купим тебе что‑нибудь, чтобы ты успокоилась. – Мне больно. – Где? – Я снова приседаю перед ней. Эмма шмыгает носом, прозрачные сопли стекают по подбородку на воротник куртки. – Здесь. – Можешь поднять руку? – Да. – Ничего страшного, просто ударилась. Дома помажем мазью, и все пройдет. Я сейчас возьму яйца и пойдем домой, к папе. Эмма снова начинает плакать, и я не понимаю – от страха быть наказанной или от отчаяния, что она сейчас со мной, а не с отцом. – Хочу пончик, – говорит она, шмыгает носом и вытирает его рукавом. Вижу, как сопли летят на мою куртку. – Конечно.