Щупальца их испугали. Но ненадолго, любопытство всё же взяло верх и они, убедившись что эта тьма безобидна, зашли внутрь.

Правда, они не знали, что дверь закроется.

Сейчас мы стояли здесь, во тьме. Где не было ни лишних звуков, ни света, ни движения воздуха, который будто застыл. Хотя за секунду до этого мощным потоком рвался наружу.

Несмотря на тьму, каждый из нас был виден. Из человеческой кожи будто исходило лёгкое свечение.

— Ну и что ты задумал? — в голосе Косаткина звучало беспокойство.

— Отсюда Елисей не уйдёт и не сможет сопротивляться, — я протянул правую руку и выпустил Елисея из Пространственной Тюрьмы.

Он появился на полу точно таким же, каким был пойман: раненым, ослабленным и полным страха.

Но всё ещё очень опасным.

Однако вместо того, чтобы нападать, он замер, тяжело дыша.

Уставился на нас, словно на привидений.

А потом откинулся назад и… заплакал.

— Простите, Учитель! Я не исполнил клятву, данную на вашей могиле! — Елисей взвыл. — Я не отомстил вашему убийце! — он ударил кулаком по полу. — Смерть настигла меня раньше! Я провалился, — он отчаявшимся взглядом посмотрел на нас. — И оказался на посмертном суде, у трёх великих судей.

Тишина.

Он что, думает, что уже умер?

Хотя… учитывая обстановку и эмоциональное состояние, его было сложно в этом винить.

Вот и Виталий с Косаткиным замерли в оцепенении. Но вот адмирал приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, как я его перебил.

— Грешник Елисей! — я торжественно распростёр руки. — Что ты видишь перед собой⁈

— Я… — он шмыгнул носом и вытер слёзы. Потом глубоко вздохнул и ответил: — Вижу своего убийцу.

— Ещё кого ты видишь, грешник Елисей⁈

— Того, кого должен был убить сам, — он скосил взгляд на Косаткина, который поджал губы.

— Ещё кого, грешник⁈

— Эм… того, кто… заставил меня сбежать… — он неопределённо посмотрел на Виталия, который старался вообще не шевелиться. — Не знаю, он просто был сильным врагом.

Я поводил под собой руками, нагнетая загадочности и заодно просмотрел Елисея Истинным Виденьем. Его аура была истощена, а источник проклятья в центре груди едва пульсировал.

— Время для покаяния. Встань на колени, грешник!

Он с трудом исполнил приказ.

Мне даже стало совестно, что я заставлял раненого исполнять такие трюки, пусть и ради благого дела. Даже к врагам стоило быть милосердными и не мучить лишний раз.

Но потом я вспомнил четверых офицеров императорского флота, убитых им. И тот подлый удар, которым он чуть не отправил меня в могилу.

— При жизни ты посвятил себя большому злу.

— Да, судья, — он опустил голову.

— Каешься ли ты? — я навис сверху.