Шаман материализовал в руках удочку.

Розовое удилище, ярко-зеленая катушка и небольшой резиновый шарик вместо крючка.

— Это, друзья мои, «Мячик-блевун», — торжественно промурлыкал Глас. — Великолепная вещица, дошедшая до нас со времен прошлого обновления. Всего-то необходимо достать им до нёба — и путь свободен.

— Слушай, а ты уверен, что он сработает? — спросил Герман.

— Да. Как сказала моя бабуля, этот вид монстров крайне не любит блевать. И если они чувствуют, что их вот-вот вырвет, то крепко-накрепко сжимают челюсти, дабы не лишать себя пищи. Ибо никто не знает, когда им снова доведется перекусить. В этом столетии или в следующем. ЕСТЬ!

Эстир резко выдернул мячик и бросился наутек.

Следом края «ямы» схлопнулись. Что-то глубоко под нами тяжело «охнуло», и промеж стиснутых клыков брызнули фонтаны желчи.

Чудище, кем бы оно ни было, стало похоже на раздувшуюся мухоловку. А его сомкнутые ряды зубов превратились в подобие арочного моста.

Шагая по ним, мы сможем перейти на ту сторону.

— Собственно, это была последняя ловушка в катакомбах. Теперь мы поднимемся по винтовой лестнице и попадем прямиком в штаб-квартиру Святого Трибуна. Вылезем из потаенного люка позади их главного алтаря, — улыбнулся Эстир. — Отец Малькольм, можете начинать трепещать. Очень скоро мы вас ограбим до нитки.

* * *

— М-да. Не штаб-квартира, а музей шизоидного святотатства… — фыркнул Глас. — И вы еще спрашиваете, дескать, откуда возникает социальная дисгармония и неравенство? Да вы только полюбуйтесь! Тут золота больше, чем в хранилищах Федеральной Резервной Системы!

«Да. Пожалуй, он прав», — подумал я.

Осторожно поднявшись из напольного люка, мы оказались в главном зале. Месте для торжественных церемоний и служб с высоченными потолками и каким-то невероятным переизбытком золота и драгоценностей.

Я шагнул в сторону и осмотрелся.

Золотые люстры, золотые подсвечники, позолоченная лепнина и старинные фрески. Золотые чаши с благовониями и подвесные лампады. Золотой жертвенник, золотой престол и постамент для даров посетителей. Позолоченные, мать его, сводчатые балки и балюстрады. Прошитые золотыми нитями гобелены…

— Настолько предсказуемо и нелепо, что даже отчасти карикатурно, — продолжал насмехаться Эстир. — А вообще грустно, друзья мои. Очень грустно. Вот гляжу я на это — и что вижу? Никаких попыток отрефлексировать наследие инквизиционного прошлого. Никакой реальной праведности. Никакого погружения в образ жизни, основанный на самоотверженности и помощи страждущим. Удивительно. Прожить столько лет и обрести фактическое бессмертие, чтобы по-прежнему беспокоиться о трех «Т».