— Пожалуйста… пожалуйста…

Я остановился.

— Еды… дайте еды… — жалобно пролепетал старик. — Я ничего не ел уже пару недель…

— У нас для тебя ничего нет, — грубо ответил Фройлин. — Ступай своей дорогой. И чтобы без глупостей.

Я, в свою очередь, подошел ближе. Заглянул в изможденное лицо, в мутные зрачки глаз и, ненадолго задумавшись, спросил:

— Сколько людей ты убил?

— А?

— Я говорю: сколько людей ты убил?

— Убил? А-а-а… да-да… — часто закивал старик. — Убивал, да… Лишал жизни. Но теперь жалею. Жалею о каждом.

— Да неужели?

— А почему нет? Убийство — это большой грех. Ты не знал? — приподняв скованную артритом кисть, дед поправил нечто похожее на грязно-желтую колоратку — специальный воротничок в одежде священнослужителя.

— Ты священник?

— Священник? — удивился тот. — Нет… нет-нет-нет… Зачем нам священники? Ведь бога нет. Тут нет.

— Тогда почему ты говоришь о грехах?

— Бога нет. Но жить надо так, словно он есть… — морщинистое лицо на мгновение озарила безумная блуждающая улыбка.

— И куда ты идешь?

— В этом мире меня ничего больше не держит. Я иду умирать.

— И несмотря на это ты просишь еды?

— Умирать можно долго. И я сказал, что иду. А не то, что хочу… — тяжело вздохнул старик. — Если у тебя ничего нет, то так и скажи. А я устал… очень устал…

Не дожидаясь ответа, дед развернулся и направился дальше, в то время как я пребывал в глубокой растерянности. Перебирал в голове увиденные ранее образы и, сопоставив несколько печальных фактов, неожиданно понял: все наше испытание — это одна большая метафора.

Схваченная бандитами Исида, обреченная на незавидную участь. Придавленный грудой мусора менеджер. Одинокий и никому не нужный старик, бредущий навстречу собственной смерти. Все эти люди — отражения самого Диедарниса. А также проверка. Проверка на наличие человеческих качеств. Сможем ли мы быть великодушными? Проявить доброту к тем, кто нам безразличен? Не имея практически ничего, поделиться едой с грязным, вонючим и уродливым стариком, пользы от которого нам никакой?

— Постой, — окликнул его я. После чего подошел ближе и протянул жестяную банку. Кильку в томатном соусе, что я старательно берег напоследок.

Странно, но получив консервы, тот не обрадовался и даже не улыбнулся. Лишь как-то рассеянно кивнул и продолжил шагать. Бубнил что-то вполголоса, удивляясь и сам себе не веря.

Затем, спустя минуту, он обернулся, а его взгляд вдруг стал глубоким и осмысленным.

— Быть хорошим человеком — это выбор. И выбор не из простых. Не так ли, Владислав Павлов?

Дед хотел сказать что-то еще. И я даже склонился, чтобы получше расслышать, что он бормочет, как неожиданно его речь прервал влажный хруст. Следом из груди старика показалось окровавленное острие ножа. Губы расплылись в довольной улыбке, и уже мертвое тело рухнуло лицом в острые камни. А прямо над ним возвышался Белар. Ловким движением убрал нож за пояс и подобрал с земли банку консервов.