Интересно, она понимает, что это самообман?

Да не важно. Сэша мурлыкала так сладко, что я притиснул ее поближе и уткнулся носом в светлую макушку — прямо между кошачьих ушек. Одно из них дернулось от моего дыхания, и девушка заворочалась, устраиваясь поудобнее.

Самое смешное, что после всего я не столько вымотался, сколько взбодрился. Прям внутренние резервы открылись, аварийные. Вспомнилась картинка на экране, когда Ди-Ди забыла отключить коммуникатор… Пришли фантазии на тему «уложить ее такую мягкую и теплую в постель».

Боги, до чего же милая девушка…

И ей так идут распущенные волосы…

Легкий стыдливый румянец…

Ладошки, пытающиеся скрыть хотя бы сосочки…

Я тряхнул головой и мысленно отругал себя. Будто у меня так баб мало! И прилагающихся к ним проблем! Стоило разок нарушить устав — и все покатилось в… в джакузи, блин! Даже не думал никогда, что превращусь в бабника.

Мурлыкающая Сэша потянулась одной рукой, перебросила ее через мой торс и причмокнула во сне. Ни дать, ни взять кошка.

Ладно, тут уж ничего не поделаешь. Мы в ответе за тех, кого приручили.

Да и не только о Ди-Ди я мечтаю, если уж быть честным. В лесу расчувствовался, поцеловал Лексу. Теперь будет не так просто с ней общаться. Или наоборот? Эх, тут тоже ничего не поделать.

А что можно поделать?

Заставить мозг перестать колупаться в собственных извилинах и спать! Завтра действительно может быть очень непростой день.

Я погладил Сэшу, от чего тарахтение ее гортани стало глубже и интенсивнее… В голову пришла пара похабных мыслей на этот счет… Отставить!

«Спать, кому велено! Отбой!» — командовал я сам себе.

Выходило хреново.

Тут Сэша завозилась и открыла глаза.

— Ой, а Кармилла ушла, кити-кити? — спросила она сонно и зевнула.

— Ага, ушла, — ответил я, подхватывая девушку под колено и вдвигаясь между гладких бедер.

Она игриво улыбнулась, а я утопил ее в поцелуе.

Хрен же я усну, пока под боком такое счастье, правильно?

Значит, надо прям конкретно устать!

* * *

Тусклый свет лампочки больше раздражал, чем освещал камеру.

Моника сидела на нарах у одной из стен. Она то и дело ловила на себе взгляды «соседей», которым явно нечасто доводилось видеть подобное существо. Ее чешуя казалась кровавой, а фиолетовая крапинка добавляла экзотичности. А вот сама Моника выглядела раздраженной и мрачной: после такого провала удержаться от плохого настроения просто невозможно.

Рядом с ней расположился Газон — он развалился на соседних нарах. Зеленый ирокез растрепался. От нечего делать панк поплевывал в потолок. Его все еще распирало желание пошутить над ситуацией, несмотря на кровь, запекшуюся на губе, перебинтованное плечо, из которого недавно вытащили пулю, и болезненные ссадины по всей челюсти — пинок у Волка оказался увесистый. Последние полчаса он вполголоса насвистывал какую-то раздражающе бодрую мелодию, явно испытывая терпение каждого в этот сраной камере.