Хаято тоже пьёт. Но видно, что он не умеет держать баланс. Его исток пустеет до самого дна. Он буквально оседает на скамейку, бледный, как мел. Дыхание тяжёлое, сбивчивое, глаза бегают. Он пытается сохранить лицо, но злобно косится на меня.

— Разговаривайте, — негромко говорит настоятель, склоняясь в прощальном поклоне. После чего разворачивается и выходит, запирая дверь. В комнате остаёмся только мы с Хаято, да клубящийся пар над бассейном и редкие капли, стекающие по камню. Звукоизоляция здесь хорошая, а подслушивать монахи не имеют право.

Мы молча смотрим друг на друга. Хаято дерганно отодвигается дальше, на противоположный край скамьи. Потом и вовсе уставляется в потолок. Я мог бы просканировать потайные ходы в стенах, которые заранее заметил, проверить, нет ли там незваных гостей. Но стоит ли тратить силы? Об этом уже позаботится моя вызванная подруга.

— Не будем разговаривать, что ли? — спрашиваю я, глядя на побледневшего Хаято. — Ведь в этом смысл ритуала: отдать силы и говорить на равных.

— Ты унизил меня, Филинов, — скрежещет он зубами. — А это никому не позволено.

— Звучит как угроза, а не как извинение, — усмехаюсь я.

— Я не прощу тебе, жалкий, грёбаный гайдзин… — он скатывается с края скамьи, почти сползает, потом начинает ползти по полу к противоположной стене. Оборачивается уже с триумфальной улыбкой и шипит: — Хороший гайдзин — мёртвый гайдзин! — и эта обессиленная гнида продолжает пялиться на потолок над скамейкой, уже не скрываясь. Но ячейки-кессоны не валятся мне на голову, к его сожалению.

— Бывают же кретины, — качаю головой.

Раздаётся глухой щелчок. Каменная стена сбоку поддаётся и медленно открывается потайная дверь. Хаято резко бледнеет ещё больше, в глазах мелькает животный страх, когда из чёрного проёма выкатываются семь отсечённых голов и останавливаются у его распростёртого тела.

Следом в проёме возникает четырёхрукая фигура.

— Херасе пррришел, фака! — улыбается она во весь клыкастый рот.

Хаято, хрипя от ужаса, забивается в угол, судорожно пытаясь забаррикадироваться от Змейки отсечёнными головами своих гвардейцев. Глядя на это, я громко ржу, не сдерживаясь.

— Ты, конечно, молодец, что велел своим людям прийти в потайное помещение после того, как я опустошу источник и не смогу засечь диверсантов, — хмыкаю, — да только неужели ты думал, что я хоть на секунду поверю такой лицемерной сволочи? Конечно, я подстраховался, и в стене на всякий пожарный сидела моя Горгона.

— Я — Горрргона мазаки, андестенд? — Змейка уже оглаживает когтями скальп трясущегося слабого Хаято, примеряясь для ровного отсечения. Правда, убивать мы его сами не будем, но мерки снять не помешает. Мерзота он редкостная, а ещё мне пришлось из-за него на Сэцубуне думать не о закусках, которыми шиковал стол, а о спрятанных подставах.