за поясом, ощетинившись обнаженными мечами, точно на палубе распустился в одно мгновение серебряный цветок. Сделалось светлее благодаря вышедшей из-за кружевных облаков полной луне. – Охайо годзаимаста! [5] – сдержанно поклонился Ал, перекинув через плечо расшитую золотом испанскую куртку. В лунном свете золотое шитье должно было недурственно смотреться, рекомендуя владельца как знатного сеньора, с которым следовало обращаться вежливо. – Комбан-ва [6] . Он улыбнулся, как бы невзначай показывая рукоять своего меча. С некоторым опозданием ему ответили. Это было хорошим знаком. Ал сделал шаг в сторону японцев. Его о чем-то спросили, но геймер не понял ни слова. Запоздало он сообразил, что уже слышал о том, что у японцев в каждой провинции свой диалект, так что южане не понимают северян, а восточные – западных. Кроме того, японский изменяется буквально каждый день, так что учебники, написанные для русских в восьмидесятых годах, уже устарели настолько, что многие слова и выражения сделались архаизмами, а то и вышли из лексикона. В случае с Александром тот сразу же угодил в оба капкана: сам он говорил на южном диалекте, в то время как произношение аборигенов вообще ни на что не было похожим. Ко всему прочему японский семнадцатого века отличался от современного японского так, словно это был совершенно другой язык. Один из самураев что-то сказал Оми и опасливо приблизился к Алу. Двигаясь на полусогнутых, он приходился ему до пояса, что, вероятно, насмешило Муру и Оми. Во всяком случае, они обменялись понятными каждому жестами. Подошедший к Алу самурай трусил, отчего делался непредсказуемым и опасным. Он снова застрекотал. Ал напрягся, силясь уловить суть. До него донеслось слово «мидзу» – «вода». Должно быть, мелкий пытался сказать своему командиру, что Ал не мокрый. Тут было о чем задуматься. На пустом корабле, уже после высадки команды и, возможно, обыска (во всяком случае, было бы странно, если бы корабль не шмонали), оказывается неучтенный человек при оружии, к тому же при японском оружии, в сухой одежде и с сухими волосами. Вопрос: будет ли это расценено как знак свыше, как указание, что это не обычный бедолага, а нечто особенное, наделенное силой, могуществом или просто ценная, неизвестная японцам порода мужика ненамокающего? Или все это будет воспринято как нечто, увидев которое, следует немедленно развести огонь и сжечь неопознанный немокнущий объект или попросту порубить его в капусту? Интересно, была ли в Японии в семнадцатом веке капуста? На всякий случай