Вечером в гостинице Ижмаша я надрался. Не до свинства, принял грамм триста водки с закуской из колбаски и огурца. Не столько из-за беды «меня девушка бросила», сколько из-за проклятого «я один и никому не нужен».

Стало ещё хреновее. Даже хуже, чем после созерцания товарища Гринберга, обнимающего Оксану за талию. Там я, по крайней мере, с самого начала предчувствовал сохранившейся частью здравого смысла: назревает какой-то подвох. Со стороны Лизы не ожидал ничего. Как на тренировке по боевому самбо — пропустил удар, не поставив блок. Больно!

Вернулся в Тольятти, доложился Соловьёву о результатах командировки, написав пространный отчёт об обмене опытом, сам продолжал грустить. Аж зуб заболел. Узнал, что настойчиво рекомендуется посетить платный кабинет в городской поликлинике, там материалы импортные, их нет в заводской. Записался на после работы и отправился сдаваться.

Врачей вообще и стоматологов в частности посещать не люблю. В быту, бывает, прекрасные люди. А когда распластан на кресле с открытой пастью, каждый зубодёр представляется эдаким палачом-Мюллером из «Семнадцати мгновений весны», только вместо опереточной чёрной формы на нём надет докторский халат, лицо до половины не зря укрыто марлевой маской — чтоб на улице не узнавали.

В очереди был всего один человек впереди. В заводскую поликлинику я однажды ходил, когда брал больничный по простуде, записался на час, пришёл вовремя, сидел почти до трёх. Здесь, шатаясь по коридору, читал от нечего делать заповеди об уходе за зубами и имена-фамилии врачей, в основном русские, среди них выделялась не совсем русская — Роза Давыдовна Эйсман. И как раз табличка с её именем висела на двери с номером 12, тем же, что и в талончике.

В голове словно какие-то контакты соединились. Жену папика-Гринберга звали Роза Давыдовна, точно. И она — стоматолог! Мир не просто тесен, он как 5-метровая кухонька в хрущёвской квартире.

Главное — как бы она не догадалась, что перед ней в качестве жертвы для пыток лежит беззащитный виновник её семейных невзгод, пусть невольный. Иначе… Хоть убегай и иди самопожертвуйся в заводскую стоматологию.

Пока колебался, подошла моя очередь.

— Следующий!

Я отдал талончик сестрице, та что-то принялась писать, не называя мою фамилию вслух, сам сел на пыточное кресло.

Роза Давыдовна мне мало была видна, укрытая обширным халатом, маской и чепчиком. Одно бесспорно — не мелкая женщина, под стать широкому в талии товарищу Гринбергу. Вокруг тёмных глаз морщинки. В тёмной пряди, выбившейся из-под шапочки, видна седина.