Я открыла глаза за секунду до того, как он успел пискнуть во второй раз — просто лежала в темноте и ждала его, как ждут чего-то неизбежного. Сон давно перестал быть чем-то, на что можно рассчитывать. Я даже забыла, каково это — проснуться отдохнувшей. Учёба, работа, больница. День за днём одно перетекало в другое, и тело просто привыкло: семь часов — роскошь, четыре — норма.

Я вытянула руку и выключила будильник. Несколько секунд просто смотрела в потолок.

За окном стояла мартовская темнота — с лёгкой синевой по краям, словно ночь уже знала, что скоро отступит, и особо не сопротивлялась. Восемнадцатое марта. Весна в Бостоне — это холод, который всё ещё пахнет снегом, но уже чуть-чуть — прелыми листьями и чем-то живым, что просыпается под ними.

Я откинула одеяло и встала.

Пол под босыми ногами оказался холодным — именно так, как бывает в марте: напоминает, что зима ещё здесь, просто притихла. Я постояла секунду, привыкая, потом медленно побрела в ванную, придерживаясь за стену в коридоре — в полчетвёртого тело ещё немного чужое.

В ванной я долго стояла перед зеркалом, ничего с собой делая. Просто смотрела.

Тёмные круги под глазами. Волосы, спутавшиеся у висков за ночь. Лицо человека, который устал давно и так основательно, что усталость перестала читаться — просто стала частью выражения.

Я открутила холодную воду и подставила ладони.

Вода обожгла — коротко, честно, без предисловий. Я плеснула её на лицо, потом ещё раз, и где-то на третий раз что-то щёлкнуло внутри, и я наконец проснулась по-настоящему.

Расчёска нашлась там, где я её и оставила — на полочке рядом с тюбиком крема, которым пользовалась от случая к случаю. Я медленно расчесала волосы, глядя в зеркало, и начала заплетать косы. Движения были привычными до автоматизма — правая прядь, левая прядь, снова правая — бабушка учила меня этому столько раз, что руки помнили сами, без участия головы. Две косы. Ни одна другая причёска на мне так и держалась. Я пробовала — хвост выглядел небрежно, пучок разваливался, распущенные волосы лезли в лицо. Косы оставались единственным, что работало.

Наверное, бабушка знала, что делала.

Я вернулась в комнату.

На стуле с вечера лежала одежда — научилась готовить её заранее, чтобы утром ничего искать в темноте. Чёрное худи, мягкое и уже немного вытянутое на манжетах — любимое, то самое, которое жалко выбрасывать. Карго цвета хаки с большими карманами, в которые помещалось всё необходимое. Термобельё снизу — в марте без него никуда, Бостон умеет обмануть: выглядит как весна, а кусает как февраль. Я оделась без спешки, по очереди, и лишь взявшись за кеды, заметила, что левый шнурок развязался ещё вчера и так и остался.