пока полиция прочёсывала другую половину, а Оксана обзванивала все мыслимые больницы на случай, если мне снова стало плохо на улице. Нашли меня только к утру, на вокзале, куда я забрела уже почти неосознанно, притянутая расписанием поездов на табло, будто подсознательно искала способ уехать ещё дальше, скрыться окончательно от собственной болезни и от боли, причиняемой близким самим моим уходом. Сидела на скамейке в зале ожидания, дрожащая, промокшая до нитки, разглядывая расписание бессмысленным взглядом, не в силах даже подняться и купить билет, не то что решить, куда именно ехать. Даниил ворвался на перрон в мокрой от дождя одежде, растрёпанный, с диким, почти безумным выражением лица человека, не спавшего и не евшего сутки напролёт. Увидев меня — грязную, промокшую, дрожащую на скамейке, — замер на секунду, а потом бросился ко мне бегом, расталкивая случайных пассажиров на пути, не обращая внимания на удивлённые взгляды, провожавшие эту странную, отчаянную фигуру через весь зал ожидания. Он упал передо мной на колени прямо на грязный перронный асфальт, не заботясь о своей одежде, о собственном достоинстве, о взглядах немногочисленных прохожих, наблюдавших сцену с недоумением. — Ты не умрёшь, — сказал он, голос срывался на каждом слове. — Слышишь меня? Не умрёшь. Я продам квартиру. Продам машину. Всё, что у меня есть, продам, чтобы найти способ тебя спасти. Найму лучших врачей, обыщу весь мир в поисках легального донора, что угодно, только не это. Только не уходи вот так, тайком, оставляя записку вместо себя самой. Слёзы текли по его лицу вперемешку с дождём, а руки, обхватившие мои колени, дрожали крупной дрожью — то ли от холода, то ли от пережитого страха. Я никогда прежде не видела его настолько сломленным, настолько далёким от привычного образа уверенного в себе спортсмена, каким он представал перед камерами и журналистами. — Кира проснулась ночью, спросила, где мама, — продолжил он, голос ломался всё сильнее. — Я не смог объяснить ей ничего внятного. Просто сказал, что мама скоро вернётся. Пожалуйста, Вероника. Не делай меня лжецом перед собственной дочерью. Вернись домой. Со мной. Мы найдём выход вместе, а не поодиночке. Дождь продолжал лить, стекая по его волосам, по моему лицу, смешиваясь со слезами так, что уже невозможно было различить, где заканчивается небо и начинается человеческое горе. Я смотрела на него сверху вниз, на мужчину, стоявшего на коленях посреди мокрого перрона, готового отдать всё до последней вещи ради моей жизни, и почувствовала,