готовясь к неприятному, но необходимому разговору. — Знаешь, я весь последний месяц ненавидела тебя всеми фибрами души, — начала она без предисловий. — А когда узнала про диагноз, впервые за долгое время почувствовала что-то другое. Не радость, не злорадство — ожидала бы их от себя прежней, — а... страх, наверное. И стыд. — Мой отец оплачивает твоё лечение, — сказала она деловито, будто зачитывая заранее подготовленный список. — Уже распорядился насчёт клиники, лучших специалистов, всего необходимого. И я сама сдам кровь для процедуры — врачи говорили, нужна донорская плазма и клетки для какой-то поддерживающей терапии, не почка, но может помочь продержаться, пока ищут подходящего донора для трансплантации. — Твой отец? — переспросила я, не до конца веря услышанному. — После того как ты уговаривала его не иметь с нами дел, после сделки с Даниилом, после всей этой войны между нами... — Отцу, если честно, всё равно, кого лечить, лишь бы деньги вложены были не впустую, — ответила Вика с горькой усмешкой. — Но в этот раз просьбу подала я сама. Впервые в жизни попросила его о чём-то не ради собственной выгоды. Я смотрела на неё, не веря собственным ушам, пытаясь найти в её лице признаки притворства, старой издёвки, спрятанной за маской заботы. Но глаза её, покрасневшие, усталые, не отводились в сторону, не бегали, как случалось прежде во время очередной манипуляции, — смотрели прямо, открыто, будто она сама удивлялась собственной искренности не меньше меня. — Почему? — спросила я прямо, не в силах сдержать подозрение. — После всего, что между нами было, — после битого стекла, после подложного теста, после публичного унижения на благотворительном вечере — почему вдруг такая перемена? Вика опустила взгляд, разглядывая собственные руки, будто там прятался ответ. — Ты победила меня, — сказала она тихо. — Понимаешь? Не Даниила отвоевала — хотя и это тоже, — а победила в чём-то более важном. Я всю жизнь строила себя на превосходстве: над бедными, над некрасивыми, над теми, кто слабее меня по статусу. А ты снова и снова оказывалась сильнее — сильнее моих оскорблений, сильнее моих денег, сильнее моего отца даже. Стояла на сцене в моём же платье, богаче любого моего, и говорила правду — сама я не решалась произнести её вслух хоть раз в жизни. Она замолчала на секунду, будто собираясь с силами для продолжения. — Отец никогда мной особо не гордился, — добавила она внезапно, голос дрогнул едва заметно. — Ни оценками, ни достижениями, ничем. Единственное, чем он интересовался,