или расчёта. — Просто скажи, что полетишь. Отец уже организовал чартер. Я плакала, не в силах сдержаться, — от облегчения, от шока, от невозможности осознать, что жизнь, ещё месяц назад отмеренная жестоким сроком, вдруг снова растягивалась в неопределённое, полное надежды будущее. — Спасибо, — прошептала я, беря её за руку. — Правда, спасибо. — Не благодари меня, — ответила Вика, качая головой. — Благодари случайность, судьбу, что угодно. Я просто перестала мешать ей случиться. Она поднялась со стула, разгладила складку на простой юбке, будто собираясь уходить, но у самой двери обернулась ещё раз. — Мы, наверное, никогда не станем подругами, — сказала она честно. — Слишком много всего между нами случилось. Но врагами быть перестали, я надеюсь. Этого достаточно на первое время. Я кивнула, соглашаясь, — обещать сверх честности момента пока не была готова, но благодарная и за это малое перемирие после стольких месяцев войны. Даниил, узнав новость, опустился на пол прямо у больничной койки, закрыл лицо руками и разрыдался впервые на моей памяти — не от отчаяния на этот раз, а от облегчения, слишком огромного, чтобы удержать его внутри. Я гладила его по волосам, сама всё ещё не до конца веря случившемуся, а он бормотал что-то бессвязное про Германию, про перелёт, про то, что нужно немедленно собирать вещи, хотя врачи, разумеется, ещё не назначили точную дату операции. Кире новость сообщили чуть позже, аккуратно подобранными словами, восприняла её с детской простотой, безоговорочно поверив в скорое мамино выздоровление. — Значит, ты будешь жить? — спросила она серьёзно, забравшись ко мне на кровать с осторожностью, выработанной за недели больничных визитов. — Буду, — ответила я, обнимая её крепко, чувствуя, как впервые за долгие недели в груди разливается не страх, а настоящая, робкая надежда. — Обязательно буду. — А тётя Вика теперь хорошая? — спросила Кира внезапно, явно обдумывавшая произошедшее по-своему, детскими категориями добра и зла, простыми и прямолинейными в отличие от взрослых представлений о сложности человеческой натуры. Я задумалась на секунду, подбирая ответ, честный для пятилетнего понимания мира. — Наверное, она всегда была немножко хорошей, — сказала я наконец. — Просто долго не давала себе шанса это показать. Иногда людям нужно много времени, чтобы стать лучшей версией себя. Кира кивнула серьёзно, приняв объяснение без дальнейших вопросов, а я откинулась на подушку, глядя в потолок больничной палаты, впервые за долгие недели позволяя себе поверить: