растянувшееся для него длиннее, кажется, всей предыдущей жизни вместе взятой. Он не покидал больницу ни на минуту. Отказался от предложенного дивана в комнате отдыха для родственников, просидел все семь часов на жёсткой пластиковой скамье в коридоре у операционной, держа за руку Киру, привезённую специально к этому моменту, — договорился с врачами, чтобы дочь была рядом, посчитав почему-то важным именно её присутствие, а не одиночество в номере отеля. — Она держала меня за руку неожиданно крепко, — признался он потом, слабо улыбнувшись воспоминанию. — Будто чувствовала: мне тоже нужна поддержка, не только ей самой. Оксана, прилетевшая вместе с ними в Германию за свой счёт, взяв отпуск специально ради этих дней, приносила кофе, пыталась отвлекать Киру раскрасками, но, по словам Даниила, тщетно — дочь то и дело поднимала взгляд на закрытую дверь операционной, будто силой воли могла ускорить процесс внутри. На третьем часу Кира заснула ненадолго, привалившись к боку Даниила, а он не решался пошевелиться, боясь разбудить её единственный за весь долгий день отдых. На пятом часу, по его словам, время начало течь настолько медленно, что казалось, стрелки настенных часов застыли окончательно, отказываясь двигаться дальше вопреки всем законам физики. Раз в час выходила медсестра с коротким отчётом: операция продолжается, состояние стабильное, — скупые фразы, служившие Даниилу спасательным кругом, повторяемым про себя снова и снова между визитами. На седьмом часу дверь операционной наконец распахнулась, и вышел хирург — немец средних лет, уставший, но с явным облегчением на лице, — снимая маску на ходу. — Операция прошла успешно, — сказал он по-английски, с лёгким акцентом, — Орган приживается хорошо, кровоснабжение восстановлено, никаких осложнений в процессе не возникло. Первые сутки критически важны, но прогноз благоприятный. Даниил, по его собственному признанию, разрыдался прямо в коридоре, впервые за долгие месяцы позволив себе полностью отпустить накопленное напряжение. Кира, не до конца понимая происходящее, но чувствуя облегчение взрослых вокруг, обняла его за шею, повторяя вопрос, ставший привычным за последние недели: «Мама будет жить?» — Будет, — ответил он, по его словам, впервые за долгое время произнеся это слово с полной, безоговорочной уверенностью. Оксана, услышав новость, тоже расплакалась, обняв обоих разом, а медсестра, стоявшая рядом, деликатно улыбнулась, привычная, судя по всему, к подобным сценам облегчения после долгих часов ожидания. Просыпалась