чудеса, оказывается, случаются даже с такими, как я. За окном палаты садилось солнце, окрашивая стены в тёплые оранжевые тона, а где-то за дверью слышался обычный больничный шум — шаги медсестёр, звяканье каталок, приглушённые голоса. Обычный вечер, ничем не отличающийся от десятков предыдущих, — и всё же совершенно другой, потому что впервые за долгие недели у меня появилось будущее — держаться за него стоило обеими руками. Глава 36 Глава 36. «Операция» Операционная встретила меня стерильным светом и холодом, пробирающим до костей даже сквозь больничную рубашку. Медсёстры суетились вокруг, готовя инструменты, проверяя показания приборов, а я лежала неподвижно, разглядывая потолок, стараясь дышать ровно, несмотря на бешено колотящееся сердце. Немецкая клиника оказалась именно такой, какой я представляла её по фильмам, — идеально чистой, тихой, с персоналом, двигающимся отточенными, экономными движениями, будто отрепетированными годами практики. Всё здесь дышало компетентностью, внушало доверие, но страх от этого меньше не становился — тело помнило прошлую операцию, шесть лет назад, после аварии, и память эта отзывалась дрожью в коленях независимо от разумных доводов. Даниилу разрешили остаться до самого последнего момента — редкое исключение, выбитое, вероятно, связями или личной просьбой к главврачу немецкой клиники. Он стоял рядом, держа мою руку обеими своими, склонившись так низко, что чувствовала его дыхание на своей щеке. — Увидимся через несколько часов, — сказал он тихо, голос дрожал едва заметно, несмотря на все усилия звучать уверенно. — Я буду здесь. Никуда не уйду. — Знаю, — прошептала я, сжимая его пальцы из последних сил, пока анестезиолог не начал вводить препарат. — Позаботься о Кире, если... — Никаких «если». — Он перебил меня твёрдо. — Увидимся после операции. Точка. Анестезиолог, немолодая женщина с добрыми глазами, что-то спокойно объясняла по-английски про счёт до десяти, про ощущение тепла, распространяющееся по венам, но слова её доносились уже будто издалека, теряя чёткость с каждой секундой. Последнее, что помню перед тем, как сознание начало гаснуть, — его лицо, склонённое надо мной, и губы, произносящие что-то похожее на «я люблю тебя», уже почти неразличимое сквозь надвигающуюся темноту наркоза. Следующие семь часов я, разумеется, не помню — провела их где-то в глубинах наркоза, не подозревая о времени, о боли, о происходящем вокруг моего бессознательного тела. Но позже, много позже, Даниил рассказал мне, как прошло это ожидание,