Этим срединным местом и центральным пунктом, образованным тремя стульями и столом в глубокой коробке белой sala, вдруг чувствуешь себя структурированным, вставленным внутрь единичного места, которое только теперь для нас европейцев se’s casas[86] , составляющий некоторое отграничение и заполняющий его: Кан Местре. Сознание длящегося пребывания…
Стол, прямоугольный стол. На нём: бутыль, раздувшаяся, зелёная, увитая светлой соломой. Арбуз, тугое тёмно-зелёное пузо, беззастенчиво показывает красную утробу. Поверх него, от мух, прозрачный купол из чёрной проволоки.
Стол, древесное четырёхногое. Прямоугольная спина, на четырёх ногах. А вокруг него три шезлонга, длинные кости животных, каждый есть гроб. Занавесьте их саваном, натянутым между косыми перекладинами. Тихо. Тишина.
Гал сидит на стуле, на четвёртом стуле, четырёхугольной виселице, приспособленной для сиденья при помощи плетёной травы esparto. Здесь место повешения Гала. Он осматривается в sala: белое, белёное, с голубоватыми тенями по углам. Тишина. Ара и Малышка спят, каждая в своей комнате. Он не слышит даже дуновения их дыхания. Гал всю половину дня провёл, глядя на слепяще белую cortina[87] , которая время от времени покачивала своей подрубленной кромкой от лёгкого колебания воздуха. Дверной проём, этот большой прямоугольник, ведущий на волю.
Гал сидит, нагнувшись вперёд, подвешенный в тишине на тёмно-деревянном стуле. В cista[88] , в sala, в Кане Местре.
Местре – это учитель или господин? Господин дома. Высоко вокруг него вздымается дом, обветшалые створки двери как щёки, мысли о которых влекут наружу, однако сетка перед занавесом запирает выход. Семь ступеней лестницы с их тёмными деревянными плашками указывают наверх, в уединённость кладовой и в пустоту. Дверь по правую руку – там чулан, когда-то стойло мула. Пол – шершавая скала, породившая из себя каменные стены, ограниченные сверху поваленным лесом, грозящими тьмой можжевеловыми стволами, изображающими потолок. Тишина. Прямоугольная тишина, в которой долго и медленно смеркается, могила.
Гал не шевелился. Был погребён в долгожизненном камне, обомшелом дереве. Скала парализовала и его, и оцепенелое дерево. Las piedras. Y las vigas accuracandas[89] . Эта тишина. А это был не звук ли? Здесь, в cista материнской утробы. Сон по обе стороны. Как пугает это оцепенение.
Он встаёт. Ему надо выйти. Посмотреть, не уцелела ли где жизнь. Медленно поднимается. Нет, не через широкую дверь sala. Поворачивается, в тёмную кухню. Если бывает могила, то здесь больше чем могила. Камора мертвецов. На полу распластаны в темноте трупы овощей. Тёмно-серая пещера умерших. Идёт к двери, открывает: в лицо ему бьёт яркий мерцающий свет дня. В сине-фиолетовом дверном проёме резная картина: цистерна, молочно-белая ниша. Прямо перед глазами: красный земляной пол, каменистая глина, ведущая вверх на холм. Ничто не двигается с места. Всё замерло в этом смертельном солнце: даже воздух не издаёт ни звука. Мёртвое оцепенение. Это не картина живой жизни. Иссохшая и окаменелая. Колючие ветки перегородили пространство.