Ибо наши тела заряжены фобиями, и мы утверждаем себя из безрассудства, полного страха перед миром. Пожалуй, я хотел бы знать….

Ни Ара, ни Малышка не отвечали. Тем более что теперь дорога вела прямо вниз к Сан-Антонио-Абаду, оставив Гала при его мыслях, которые Ара находит просто глупыми и безвкусными.

Всё-то он несёт околесицу про сексуальность, потому что вечно хочет. Постоянно хочет залезть на меня, поэтому должен раскрывать мне душу, газ! Какие глупости! И какое мне дело до его доисторических прототипов! Они отнимают у меня мою личную свободу или должны меня лишить её. Тем самым он находит предлог втыкать в меня то, чего у него в избытке.

И он ещё говорит что-то про психоанализ!

Она посмотрела на меня. Она посмотрела мне в глаза. Я посмотрел на неё. Я посмотрел ей в глаза. Почём мне знать, видела ли она меня. Почём ей знать, видел ли я её. Никогда не можешь знать, что видишь, когда смотришь на другого. Не можешь знать, видит ли другая, что её видят. Зрение беспредметно. Зрение – это восприятие воспринятого. Что можно воспринять, то не отпадает. Я не отпал. Мой глаз не отпал. Её глаз, глаз другого, не отпал.

Но я же знаю, что она другая, или она лишь другое, отпавшее от меня, которое я вижу как другое, потому что оно выглядывает из меня. Как что-то может заглянуть, если оно выглядывает. Этого не понять, не увидеть. Я не могу увидеть то, что другая просматривает.

Может, я её вижу, потому что она меня видит, или она меня видит, потому что я её вижу. Или мы оба видим Ничто. Или Ничто видит нас обоих. Может, это оно самое: мы оба видим, потому что мы Ничто. Иначе бы мы поранились. Хочет ли она меня поранить? Хочу ли я её поранить? Мы оба не хотим Ничего. Мы на это всего лишь посмотрели. Посмотреть – это тщета. Посмотреть ничего не стоит. Посмотреть стоит лишь одного мгновения. Это мгновение, когда Ничто становится Всем, потому что Всё не существует. Упразднение мгновения.

Столяр поставил в комнату три стула. В пространство высокой залы. Куски дерева разной длины, хорошо оструганные рубанком, столяр распилил на разные короткие части. Он подогнал их друг к другу в виде полой четырёхугольной коробки, снабдил их перекладинами, а одну сторону сформировал в виде спинки, потому что сделал ножки вдвое выше остальных. Деревянный скелет полого корпуса теперь воплощал идею стула, обретшую форму. Хорошую, добротную работу проделал столяр, он старался долго и неторопливо, и вот из Ничего сложилось пространство для функции. Чтобы стул действительно стал стулом, столяр велел сплести верёвку в виде кос, и когда это было исполнено, столяр отнёс остовы стульев к соседу-плетельщику. И тот искусно переплёл верёвки к середине уменьшающегося четырёхугольника срединной рамы. Когда всё осторожно и по порядку было изготовлено и закончено, завершённые эти три стула, укреплённые и утвердившиеся в себе, безупречно возвышались над полом мастерской.