Хорошо, тогда мы поначалу идём к столяру с Йостом. Как это называется? Кан Набот. Надобно различать – Кан Бонед, Кан Набот, Бон Канет, Тет Кабот, ah carrai. И дюжина ребятишек тут же. Ну-ну.
Поэтому мы пошли кружным путём, каким в первый раз пришли сюда ночью с Бартоломео Рибасом. Поскольку сеньор Набот живёт или столярничает у carretera. Carpenterot[81] .
El carpenterio[82] . Сделает нам, должен сделать три стула и стол. Con una dozena de hijos de una sola mujer. De un padre, carpenterio. Calut y allegria[83] .
Дом мастера в долине Сына Муз.
Белый Сфинкс, придавленный сине-зелёным змеением холмов. Кан Местре por detras[84] , как беломраморные плиты, положенные плашмя, друг подле друга, почти нарисованные кулисы театра…
Вещи слишком тесно, слишком близко, слишком плотно друг к другу, досадная перспектива наших глаз лишена фантазии… почему, почему мы видим не вкруговую, со всеми промежутками, почему мы видим вырезанные теневые очертания, расположенные друг за другом, и почему мы не видим то, что между, пространственные дали?
Ибо сосуд есть не только его наполнение, нет, вначале его составляет пустота – напрасное желание глаза, который позволяет нам видеть лишь отрезки и очертания… Гал отворачивается от
В земной щели, в каменном русле ручья, которое здесь считается дорогой, Гал говорит: А если бы душа была из газа? Поле излучения, к которому чувствительны лишь мы, а животные нет. Силовое поле, которое нас пронизывает, и его напряжение меняется в зависимости от почвы, от местности? Мы всю жизнь являемся как бы его частью и регистрируем колебания по теням, которые со времён пеласгов или там греков нашли неправильную телесную форму. Конечно, неправильная форма, потому что на неё уже повлияла материя, ошибочно рассматриваемая как безжизненная, мёртвая. По крайней мере, мы фигурируем по старым схемам, будь то Эдип, будь то Клитемнестра, будь то Амур или Психея. А Психея, которая сама ткёт себе платье, есть всего лишь слишком телесный символ работы группы газов мир-земля-душа, действия в нас жизнесмерти. Греки это чувствовали ещё смутно через свои антропоморфические формопредставления. Образы мифа – это амплитуды и частоты, которые держат нас в напряжении – тем более что они действуют только в нашем втором подсознании. Мы видим комплексы так называемого психоанализа: это грубые, телесные состояния душевного газа в грёзах, а это – вторая степень: однако Земля, где находится действительность, остаётся для нас тёмной, тем более что мы видим слишком много образов.
Я хотел бы, пожалуй, найти аппарат, который улавливал бы наши мечты как цветной звуковой фильм: он давал бы сведения о глубоких разлуках, которые мы постигаем только в снах, однако он ничего бы нам не сказал об элементарной природе нашего душемирного газа, который, будучи подчинён солнцу, луне, парит в нас и даёт нам жизнь и чувства. Даёт взаймы, я бы сказал.