Но сейчас я понимал, ни о какой справедливости не может быть и речи. Трясутся от натуги лестницы, трещат веревки, и повсюду лезут чухонцы. — Они на стенах, они внизу, они в башнях, они в самой крепости. Горстки оставшихся защитников ещё бьются, но жить им остаётся считанные минуты. И нет, я не мстительный, но глядя как падает пронзённый мечом врага русский воин, я запрыгнул на кучу порубленных тел, и не прячась, во весь голос, как мог, поклялся перед небом, что придёт время, и я отомщу, отомщу всем тем, кто пришёл в мой дом, в мою крепость. Кто убивает моих людей и меня самого. И нет, я не хотел никого напугать или впечатлить, — выкрикивая слова своей клятвы, я действовал по велению сердца, и того самого русского духа, воспрянувшего в моей душе после векового сна.

Я ещё не закончил, как вокруг потемнело, а с неба посыпался серый пепел. Клятва была принята.

А дальше произошло совсем уж невероятное. — Шум боя резко стих, и наступила «звенящая» тишина. Секунда, другая… И вот уже поднимается первый из мёртвых. А за ним ещё и ещё.

Всё закончилось быстро. Уйти успели лишь те кто был снаружи и на стенах. Участь остальных была страшной. Возмездие не заставило себя ждать, и прежде чем умереть вновь, наши мёртвые собрали богатую жатву.

Вопрос — что это было? Я видел в каждом обращенном на меня взгляде. Откуда-то вылез Иван, весь в крови, с торчащим из плеча обломком стрелы и разрубленной щекой. Он ничего не сказал, но повернулся к идолу Перуна, и поклонился до самой земли. Следуя его примеру, к идолу стали подтягиваться остальные выжившие. Поначалу мне казалось что их было совсем немного, но постепенно площадь полностью заполнилась людьми. Справедливости ради стоит сказать что в основном здесь были старики, женщины и дети. Те кто прятались в подвалах и зданиях. Ратников, — по крайне мере стоящих на ногах, я мог пересчитать по пальцам. Отдельно, в углу, расположились орки. Перун не их бог, но они тоже не сводили глаз с идола. Из выделенного мне десятка, я видел всего троих, но может быть были ещё те кто не мог подняться из-за ран.

Сколько продолжалось это безмолвное стояние, я не знал. В воздухе, вокруг нас и внутри нас, натянутой струной гудела боль. Мне казалось что она вот-вот порвётся, и всё пройдёт. Но струна не рвалась, и боль не отступала.

Вывел меня из этого состояния Захар. Молча подошёл сзади, и сказал что-то неразборчивое. Я обернулся, но он уже уходил, давая понять чтобы я шёл следом. Двинувшись за ним, я напрягся. Люди, мимо которых я проходил, вставали на колени и что-то беззвучно шептали. Мы подошли ко входу в столовую, и через неё поднялись наверх. Там, в коридоре, всё было завалено телами чухонцев. От самой лестницы, и до «сколько хватало глаз». Осторожно выискивая куда бы поставить ногу, я кое-как преодолел расстояние до дедовской «камеры» и заглянул в дверь. В самом углу, навалившись на огромный двуручный меч, стоял дед. То что он мертв, и трупы вокруг, его рук дело, я понял сразу, как только взглянул на него. Этот жуткий пьяница, когда настал момент, дорого продал свою жизнь, еще живым сыграв по себе тризну.