Я ткнул его автоматом, чтобы мой разговорчивый собеседник еще немного полежал, а сам обратился к валькирии.

— Бумажница, позови-ка к телефону нашего психотерапевта.

— Минуту, — спокойно ответила управдом моего внутреннего сознания. Послышался какой-то шум, после чего раздался знакомый голос:

— Здравствуйте, Шипастый.

— Слышали? — спросил я, глядя на недоумевающего Иллюзио.

Тот явно находился в замешательстве.

А что такого? Просто человек решил поговорить сам с собой. Смотрит так, будто шизофреников никогда не видел.

— Слышала. Видимо, в обычном состоянии Никита пребывает в режиме полной апатии. Поэтому он будто отключен от внешнего мира. А когда состояние незначительно улучшается, то у больного появляется некая цель. Какая она, сказать не возьмусь. Но именно эта цель заставляет его перемещаться.

— Интересно, а если мы введем те самые препараты, о которых вы упоминали, то сможем ли поговорить с ним? Не будем слушать монотонные повторы собственных вопросов, а именно поговорим?

— Я уж не знаю, сколько вас там, — с видом врача в психиатрической больнице, которого все задолбало, прервал нас Иллюзио, указывая на меня. — И мне даже неинтересно, что за препараты вы решили вводить Никитке и для чего. Самое любопытное — как именно вы это хотите сделать.

Никогда не любил такой тон. Снисходительно-язвительный, когда собеседник точно знает, где ты допустил ошибку. Но просто так, без всяких подъебок, сказать не может. А как известно, если родители в детстве не научили вести себя хорошо, то это сделает кто-то другой. Еще, наверное, бесило потому, что сам когда-то таким был. И что сказать, меня и правду очень больно и неприятно перевоспитала армия.

Поэтому я двинул Иллюзио в челюсть кулаком. Несильно, но он оценил. Клацнул зубами и схватился за лицо, обиженно глядя на меня.

— Если есть что сказать, говори. От этого будет зависеть и твое будущее тоже.

Конечно, это я, мягко говоря, лукавил. Пацан с испещренным рубцами лицом был в одном шаге от поглощения.

— Никитке нельзя причинить вред. Вообще нельзя сделать ничего, что ему не нравится, — продолжал Иллюзио, потирая щеку. — А уколы, мне почему-то кажется, относятся именно к таким вещам. Я однажды нашел просроченные консервы. Сам съел, ничего такого. Решил Никитку накормить. Хера с два. Попытался насильно впихнуть, так на меня же и отрикошетило. Челюсть потом болела. Не так, как сейчас, конечно.

А вот об этом я, кстати, как-то не подумал. Ведь, действительно, укол — это своего рода попытка нанести урон. Тогда что делать? Как там в анекдоте: даже если вас съели, то есть два выхода. Так?