— Тебя завтра поутру во Владивосток повезут. Говорят, что там на корабль посадят и в Николаевск-на-Амуре отправят, где твою судьбу вершить и будут. Но то неправда, уже все решили, — с опаской оглядевшись, он еще тише заговорил. — Ясно же кто и за что подпоручика убил, но говорят, из ставки самого губернатора велели, у нас тут шума не поднимать и тень на покойного, и его семью не бросать, тишком со всем разобраться наказали.
— Я понял.
— Братьев твоих я уже упредил, так что, это… — замялся караульный, а именно Терентий Дубров, которому бабушка год назад ногу спасла, вылечила нагноение. — Будешь бежать, Егор, если можно, не от наших, что тебя сопровождать будут, а то накажут так, что они сами на каторгу пойдут.
— Не беспокойся, Терентий, слово тебе даю, что до Владивостока не сбегу, — искренне ему пообещал.
Если так разобраться, мне все равно туда надо, вот и прокачусь за казенный счет. А там уже… там разберемся.
Глава 20
Как и предупреждал Терентий — единственный человек у которого чувство благодарности не атрофировалось, на рассвете меня из сарая изъяли, на телегу погрузили и в Раздольный под конвоем отправили. Так и не дождался я помощи от Лабжинского, видимо не стали контрики из-за нас бодаться с теми, кто решил нас утопить. А может и вообще, за то, что шуметь не стали, какие-то плюшки для себя отхватили.
Только выехали из Никольского, почувствовал на себе взгляд…ы чужие, посмотрел в ту сторону… а нет, не чужие — родичи мои, на фоне зарослей их и не разглядишь толком, особенно если не знаешь, куда смотреть. Все братья пришли и сестренка Дарья с ними, стоит посередке между Хрисаном и Гришей. Стоят неподвижно и смотрят на меня ожидающе, подам знак или нет, небось отбивать арестанта прибежали.
Губы сами собой в улыбке растянулись — пофиг на всех, на благодарных и не очень. Семья, вот на кого надо надеяться и ради кого стоит жить, они не предадут, всегда на моей стороне будут, как и я на их.
Знак подал: сначала — «тихо», потом — «все нормально». Поняли они меня прекрасно, ведь во Владивостоке Варханов сидит, трудно не понять, зачем я туда еду. Гриша же в ответ маякнул — «готовность».
«Неужели бабушку уговорили на переезд?», — мелькнула у меня догадка.
Ведь «готовность», если я верно понял, то они на сундуках уже сидят, от меня вестей ждут. Впрочем, другого варианта просто нет, если вспомнить, о чем мы с ними в день ареста говорили.
«Добро», — большой палец вверх, последний мой знак, что все понял.
Ну и братья с сестрой, руки подняли — прощаясь, и так же незаметно, как появились, растворились среди зарослей.