Главный она приберегла напоследок, и звучал он проще остальных: жить егозаставили . Бутылку у Матвея отняла магия Прохора, она же велела привести себя в порядок. Крестовский помнил первые дни после запрета: рука тянулась к стакану и замирала на полпути, и сколько он ни старался, пальцы не слушались. Таким приказам подчиняются даже против желания, значит, трезвым его сделал другой человек. Собственной силы воли не хватило, и потому никакой его заслуги в трезвости не имелось.
Бездна перебирала его нынешнюю жизнь по мелочам: выглаженная рубаха, бритва на полке, утра без похмелья. Она твердила, что всё это появилось по указке, а сам Матвей ничего не выбирал. Такую жизнь не жалко отпустить, и тогда не станет ни запрета, ни того, кто по нему живёт.
Матвей чувствовал, как его самого становится меньше, и вместе с ним тускнели лица Угрюма: ухмылка Гаврилы, родинка у виска Анфисы, тяжёлый взгляд Прохора. Последней расплылась Раиса, и Матвей с ужасом понял, что не помнит, какого цвета глаза у жены. Бездна называла его нынешнюю жизнь чужой, и он почти согласился.
Удержало его одно: всё это он уже говорил себе сам, а потому ничего нового не услышал.
Ломка скрутила его тогда на второй день после запрета пить. Лёжа пластом, то сгорая от жара, то стуча зубами от озноба, Матвей боялся только одного: перекинуться в бреду и покалечить кого-нибудь. Отец Макарий вошёл без стука, пригнувшись под низкой притолокой, сел на жалобно скрипнувший табурет, покрутил в толстых пальцах неизменную баночку мёда и долго говорил о надежде, избитой, в синяках, но упрямой. Сквозь зубы Матвей выдавил, что бросить пить его заставил воевода. Священник ответил так, что запомнилось на всю жизнь:
— Воевода дал тебе пинок. А встал и пошёл ты сам.
Приказ князя сводился тогда к одному: не пить. Значит, и забрал он одну только медленную смерть, разлитую по стаканам. Запретить можно что угодно, а вот заставить человека хотеть жить не сумеет никакая магия, и мудрый священник понял это раньше него.
Через несколько недель после той ломки начался Гон, и Матвей хорошо помнил, как пошёл тогда к пролому у восточного бастиона, под камни и брёвна, швыряемые Жнецом в частокол. Прохор послал его туда воевать, а не жить, и драться можно было так, чтобы наконец лечь и сдаться, как он и хотел. Крестовский даже подумал тогда на бегу, что вот он, шанс уйти достойно и не сдохнуть в канаве от цирроза. Невидимый удар вбил его в землю, рёбра хрустнули, пасть наполнилась кровью. А он, вцепившись челюстями в лезвия Жнеца, держал тварь, пока Ярослава не вогнала клинок ей в ядро: за его спиной оставались стены и люди, и стоило дать слабину, как Древний прорвался бы к ним. Тех, за кого стоит драться, Матвей нашёл в тот вечер сам, ещё до Раисы.