— Где ж тебя носило, голубчик?.. — вслух спросил Коршунов, и ответа, разумеется, не получил.
На третью ночь он вернулся к книге Карабаева. В перечне остальных заказчиков, записанных алхимиком без утайки, с фамилиями, суммами и названиями ядов, попадались громкие имена. Одно из них заставило Родиона задержать палец на строке, датированной прошлой осенью: «Бахметев С. Е., Брянск. „Серая лихорадка“, два флакона». Савелий Ермолаевич Бахметев числился при дворе княгини Одоевской и, по сводкам, обедал у неё чаще, чем её собственный сын.
— Видать, повар там отменный, — хмыкнул Родион. — Или наследник не любит матушкиного общества.
Кто в Брянске прошлой зимой слёг с этой лихорадкой, Коршунову ещё предстояло выяснить. Выписав все фамилии на отдельный лист, он вложил его в новую папку и надписал её для Прохора Игнатьевича. Что князь с этой папкой сделает, решать было не Родиону.
Оставался Соловьёв. Ларионов на допросе называл его бывшим Стрельцом, в одиночку убившим Жнеца под Муромом, и тогда эти слова приняли на веру, потому что проверить их было негде. Теперь Муром являлся землёй Прохора, и старые полковые книги перешли к его Стрельцам. Коршунов достал из стола чистый лист и, подумав, начал письмо от руки, потому что о таких делах по магофону не говорил: «Стефан Викторович, прошу поднять в книгах муромского полка всё, что найдётся на Кирилла Соловьёва, служившего, судя по всему, до девяностого года…»
За окном светало. Родион запечатал конверт, погасил настольную лампу и снял с полки пустую папку. Надписав на ней «Соловьёв», он положил туда выписку из журнала Ходжаевых. Дело, которое Родион считал давно закрытым, обрело новую жизнь.
[1] Хе́рес (исп. jerez, фр. xérès), или ше́рри (англ. sherry) — белое креплёное вино, производимое на юго-западе Андалусии (к северу от Кадиса) из винограда паломино.
Глава 8
По ночам Марине Сорокиной работалось лучше всего. Днём на седьмом этаже смоленской башни «Содружества-24» трезвонили магофоны, курьеры носились по коридору с папками, и к ней в кабинет заглядывал каждый, кому не терпелось спросить о том, что прекрасно подождало бы до вечера. К одиннадцати часам в редакции оставалось человек восемь. Сквозь стеклянную стену кабинета Сорокина видела дежурную смену за работой: выпускающего в мятом свитере, двух монтажёров у пультов и молоденькую сотрудницу, сидевшую на ленте и принимавшую сводки и съёмку от корреспондентов и чужих каналов.
За месяц на посту главного редактора старой привычки она не бросила: подводки к утренним сюжетам правила сама, синим карандашом, проговаривая каждую строчку вполголоса. Фразу, которую диктор не произнесёт на одном дыхании, Сорокина вычёркивала без жалости.