Ждать Вадим Петрович умел: в канцелярии без этого не прослужишь и года.
Его вызвали около одиннадцати. В кабинке стояли табурет и ведро, под потолком на крюке висела лампа со светокамнем. Медик в маске велел снять с себя всё до нитки и сложить вещи в мешок, и Обухов, краснея, подчинился. Дощатый настил холодил ступни даже в июльскую жару, и, стоя голым посреди брезентовой коробки, Вадим Петрович остро чувствовал каждую лишнюю складку на боках.
Сначала врач осмотрел кисти с тыльной стороны, потом перевернул их, развёл пальцы и долго разглядывал кожу между ними. Перчатки у него были холодные и шершавые от талька. Затем дошла очередь до запястий, локтевых сгибов и подмышек. Стёкла маски запотели, лекарь протёр их рукавом и снова взял Обухова за руки. Дважды он подносил его запястья к лампе и поворачивал то одной стороной, то другой, словно искал на них что-то и никак не мог найти.
Наконец лекарь отпустил его и что-то черкнул карандашом.
— Лёгкий, — буркнул он. — Щека у вас от бланков, мазь получите на выходе. Халат наденьте, одежду вернут после прожарки.
Его разглядывали дольше остальных, и Обухову это польстило, пока он не вспомнил, что обязан таким вниманием одной только сыпи, нажитой собственным усердием.
В то время как лекарь вертел его запястья под лампой, Обухов впервые обрадовался, что метки у него нет, хотя прежде отдал бы за неё что угодно. В последнюю их встречу, ещё в апреле, Эрнест Карлович обронил за чаем, не поднимая глаз от чашки, что заветный знак теперь дают многим и Вадиму Петровичу стоит потерпеть.
Своими глазами Обухов его не видел ни разу. Покровитель описал его однажды: янтарная спираль, проступающая на запястье из глубины, и подделать её невозможно, потому что получают её только там, куда зовут избранных. Обухов часто представлял себе это место. Ему виделся зал, где его почтительно встречают по имени-отчеству, а не усталым кивком, и где наконец объяснят, ради чего он столько лет возился с чужими бумагами.
Слово «многим» он с тех пор повторял про себя день за днём. Выходило, что знак получил какой-нибудь лавочник, пришедший в общество за полезными знакомствами, или вдова, которой не с кем было поговорить, а он, в одиночку спасший дело от провала у Ведерников и тянувший на себе всю тайную войну в Угрюме, всё ещё ходил с пустым запястьем. Всякой швали дают, а ему нет. Стоило Обухову об этом подумать, как в висках начинало стучать, и ему, человеку аккуратному, хотелось смахнуть со стола всю стопку входящих.
Для Вадима Петровича знак имел ту же силу, что печать для бланка. Без оттиска лист оставался бумагой, а без метки сам Обухов был всего лишь посыльным, которому доверяют конверты, но не говорят, что в них лежит. Знак подтвердил бы то, в чём он втайне был уверен много лет: Вадим Петрович Обухов — влиятельная фигура, и с ним считаются люди, перед которыми сам граф Белозёров вытянулся бы в струнку.