У меня складывалось стойкое впечатление, что для Белого города нашествие рохиллов и салангов оказалось неожиданностью. Нетрудно впасть в ошибку, когда привыкаешь считать себя пупом земли. То ли бабусы уверовали в свою неуязвимость — в ложное ощущение защищенности, которое дают большие деньги. То ли они не успели осуществить план по эвакуации в красный дворец Бабу, оказавшись застигнутыми врасплох. А может наивно верили в защиту англичан, в то, что хозяева Калькутты не позволят захватить город. Так или иначе, над кварталами богачей стоял стон, мучительные вопли и крик — полная отчаяния песня о гибели целого мира. Уверен, что не обошлось и без пыток, и жестокого насилия — упорство горцев и партизан Рохилкханда в выжимании денег из жертв было сравнимо только с их стремлением к независимости.

Улицу неподалеку от дома Рамдулал Дея забила вереница арб, запряженных волами. Их хозяева или возчики сбежали, афганцы прихватизировали повозки и теперь методично набивали ценным, по их мнению, барахлом. Они приветствовали меня и наш флаг радостными криками, им хотелось похвастать богатой добычей, своей разбойничьей удачей. Я не реагировал на их призывы, ехал с каменным лицом. А вот мои казаки, кажется, возбудились, в них проснулась жадность, желание собрать хороший дуван. Они не понимали, что афганцы творили очевидную глупость.

Зачем им нужны были отрезы дорогих тканей, охапки одежды, расшитой золотыми нитями, медная посуда, бронзовые светильники, акварели с изображением индуистских богов? Неужели они рассчитывали обратить все это в звонкую монету? Кто им заплатит? Те, кого они только что распотрошили в подворотне, оставив без набедренной повязки? Наверное, они надеялись на толпу стервятников-маркитантов, присосавшихся к обозу основной армии и готовых заплатить пару монет за то, что стоило целое состояние. Вот уж кто своего никогда не упустит.

Дворец Бабу казался необитаемым. Окна не светились, ворота были закрыты, слуги попрятались. У Чхату и Лату хватило крошки мозгов в их дырявых башках не тащить афганцев в родные пенаты. Будь по-другому, я бы видел и слышал совершенно иное — уж точно не гробовую тишину.

— Сахиб-атаман, — обратился ко мне «седобородый», вызвавшийся послужить проводником, когда открылась страшная правда про сыновей Бабу. Он был совершенно убит горем — и тем, что подвел, как он считал хозяина, и тем, что случилось с городом. Тень от человека, он говорил хриплым тихим голосом. — Сахиб-атаман! Объедем дом и проникнем внутрь с тыла. Там есть еще одни тайные ворота.