— И давно это случилось?

— Несколько лет назад. А что?

— Да так, — я уже не знаю, в какой раз пожал плечами и закинул полегчавший мешок за плечо. — Ну так я пошел искать рыжего Анцлето?

— И даже не станешь торговаться по оплате за твои труды, Ба-ар?

— Так я уже.

— Это когда?

— Когда сказал, что работа мне нужна хорошо оплачиваемая.

Дон Кабреро выдержал паузу, затем медленно кивнул и молча махнул рукой в сторону двери. Намек я понял и двинулся на выход.

Ну… неплохо в целом. Новое начало пока лучше прежнего нового начала. Тут руки-ноги родные, и работа обещает быть веселее, чем таскание серой слизи в стальных ведрах…

* * *

— Да что ж ты делаешь, сраного дерьма кусок⁈ Льешь масло для розжига, как ссышь — ручьем! Обречен! Обречен такой народ!

Рыжий Анцлето, как всегда, с неугасимым надрывом исполняет свое утреннее шоу. И не дает поспать вернувшимся с ночной смены усталым гоблинам. И мне. Но мне плевать — вполне хватило пяти часов сна, и проснулся я уже давно.

— Капать маслом надо! Капать, а не лить! Так как отец твой сраный накапал в твою мать — скудно! И родился такой, как ты — скудоумный и расточительный сученыш! Нет, вы только посмотрите на этого ублюдка — вылил на дрова чуть ли не полбутылки масла! Ты его покупаешь, что ли⁈ Ты⁈ Нет, не ты, а дон Кабреро! Это его деньги ты льешь в пламя, дерьма кусок! И потому будь бережлив!

За огненным спичем последовал звонкий шлепок удара и болезненный вскрик отхватившего оплеуху подростка.

Лежа на верхнем месте трёхъярусной кровати, вытянув уложенные на мешок ноги, закинув одну руку за голову, другой я подкидывал над собой метательный нож, раз за разом втыкая его в потолочную балку, затем дергал за тонкую веревку, чтобы выдернуть оружие и перехватить до того, как нож воткнется в меня. Отличное упражнение для меткости и рефлексов. Главное — не упустить летящий вниз нож. На соседней койке лежал на боку мрачный, как туча, Фокки, баюкающий глубоко прорезанный, а затем зашитый палец — он попытался повторить фокус с ножом за мной следом, даже поймал, но отточенное лезвие быстро доказало, что не любит тесных потных обнимашек.

Еще один пробовальщик с глубоким ранением живота отлеживался дальше по коридору в комнате, отведенной для больных и раненых, где за ними приглядывала тучная Зулейха, ни хера не понимающая в медицине, верящая, что в каждом живом существе живут по три духа, никогда не бывающая трезвой, но при этом умеющая отлично зашить любую рану той же иглой, которой штопала грязные трусы своего муженька, а ее любым средством дезинфекции предметов и ранений был мощный самогонный выдох после большого глотка прямо из горлышка. Чудо, а не доктор. Побольше бы таких. И глаза у нее добрые — но только не с раннего утра, пока она страдает в похмельных муках, ожидая полудня, чтобы сделать первый бодрящий глоток горлодера — один из трех живущих в ее необъятном теле духов запретил ей прикладываться к бутылке раньше. Каждое утро она громко и яростно спорила с ним, пытаясь переубедить — и сейчас раскаты ее хриплых стенаний разносились по коридору.