Рыжий Анцлето и жирная Зулейха, работая в отточенном годами тандеме, отлично умели сделать утро каждому из обитающих в этой части верхнего этажа бедолаг, приучившихся либо просыпаться пораньше, либо перед сном втыкать в уши затычки так глубоко, чтобы они аж в мозжечок вминались.

Койка под мной вздрогнула, передавая пошедший через пол тяжелый толчок, отдавшийся по всему зданию. От этого не помогут даже затычки в ушах. Спящие всхрапнули, кто-то от неожиданности дернулся, и только они начали затихать, беззвучный толчок повторился. Выдернув нож из балки, я поймал его, перевалился на бок и упал в узкий проход между барачными многоярусными нарами, в полете подхватив с одеяла тряпичный сверток. Приземлившись на полусогнутые, мягко присел, гася ускорение мышцами ног, и остался на корточках, глядя на пространство под нижней койкой, откуда на меня таращились две пары поблескивающих глаз. Я протянул сверток в темноту. В него тут же вцепились две грязные ручонки и утащили глубже под койки. Тьма приняла дар и пискляво, но с достоинством произнесла:

— Благодалствуем от селдца воинов!

Донесшийся сквозь пол очередной толчок придал бы этому заявлению дополнительной весомости, если бы из дыры в основании стены не донеслось тревожно и с надеждой:

— Сладкое⁈

— Сладкое, — усмехнулся я и уронил на пол складной нож. — Пальцы себе не обрежьте. А в свертке кукурузные лепешки с фруктовым джемом.

Вчера я любезно принял нож в подарок от пьяного отсоса, а с утра хорошенько вычистил от всякой грязи и подточил.

— Не облежем как-нибудь! — с тем же достоинством пообещала тьма, и на ноже сомкнулась детская ладошка, утянув к себе.

— Все норм в делах воинских?

— Все холошо!

— Точно? Слышу сомнение…

— Вчела толстый Клюг тащил себе под одеяло Ксану… и лот ей заклывал…

Кивнув, я спросил:

— Тот лысеющий пузатый мужик, обитающий в дальнем углу на нижней койке?

— Он. У Ксаны синяк и лазбита губа.

— Еще что-нибудь?

— У Ксаны?

— Вообще.

— Все холошо!

— Ну хорошо так хорошо, — ответил я и встал. — После завтрака подкину вам чего-нибудь еще.

— Там не дадут…

— Мне дадут, — пообещал я, глянув на блеклый белый ореол выхода из барачного отсека.

Но двинулся я в противоположном направлении. Пройдя до дальней стены центральным проходом, свернул в узкий закроватный переулок, толкая плечом развешанное на стене тряпье, добрался до угла, освещенного помаргивающей «вечной» лампой, едва дающей свет.

Убедившись, что койка не пустует, я сдернул одеяло с головы храпящего после ночной попойки мужика, убедился, что этот тот самый Клюг, накинул одеяло ему обратно на башку и нанес с десяток ударов кулаком. Он дернулся только после первого, но сразу же обмяк, и следующие девять пришлись в его мягчащую с каждым новым ударом харю.