— Блаженный?

— Да обожал он людишек резать! Чиркани случайно палец осколком стекла и радостный сеньор Корнелио уже бежит к тебе с остро наточенным ножом, крича, что надо углубить разрез и проверить нет ли там грязи… Вот бывают же люди такие, а? Он хирургом себя называл и костоправом.

— Называл? Погиб что ли?

— Да кто ж его знает? Я с теми торговцами недели три путешествовал. Они в селениях торговали, доктор в своей повозке селян лечил, а красивых селянок любви учил. Я на жизнь историями в кантинах зарабатывал. На еду и текилу хватало. Вроде бы все и хорошо… а как-то под утро пьяный просыпаюсь, а сеньор Корнелио рядом сидит и задумчиво так мои пальцы на левой руке щупает — Цезарио показал мне ладонь с многократно перебитыми и хер пойми как сросшимися изуродованными пальцами, что едва гнулись, хотя старик и научился довольно ловко обращаться с этой деревянной лапой.

— Я на него вытаращился, а он прощупывает мой безымянный палец и говорит — если вскрыть его от основания до кончика, обнажить и сломать кость местах так в двух или даже в трех, а потом все зашить и наложить тугую повязку, то палец имеет все шансы снова стать рабочим… приступим? Я говорит как раз свободен… и глаза у него так нехорошо-нехорошо блестят в свете свечи… Я еле отбрехался — сейчас мол ну никак, дела у меня есть и вообще люблю я пальцы негнущиеся — ими мол из жопы сор липкий удобно доставать. Подумаю в общем… Ну следующим вечером я от них отстал и остался в селении захудалом. Я ведь не совсем тонто, сеньор Оди! Я отлично понимал, что когда проснусь в следующий раз, то буду примотан к койке веревками, а с моих пальцев уже снимут кожу вместе с мясом… да… жалко, конечно — с ними я жил сытно и относились с уважением к старому кабальеро… Вы понимаете меня, сеньор?

— И что случилось с тем беспамятным на дороге, Цезарио? — напомнил я, не отрывая глаз от каменистого склона, по которому медленно поднималась багги, следуя за идущими впереди гоблинами.

Гоблины шагали уже много часов подряд и пока выдерживали темп. В обед привала не делали, а перекусили мясом с тортильями прямо на ходу.

— Который на обочине лежал с ростком из бока торчащим и истекал гнилым соком на молодые корни? Вы про это невезучего бедолагу спрашиваете, сеньор?

— Ага…

— Так доктор Корнелио его освежевал от подбородка и до мохнатых бубенцов! И не только шкуру с груди и пуза снял, а прямо с мясом, а потом и ребра вскрыл, сломал и в стороны их раздвинул! И все это он сотворил прямо на еще живом человеке, сеньор! Правда вколол ему что-то из старого стеклянного шприца, но все одно — смотреть страшно! А посмотреть там было на что, сеньор Оди — крови почти не осталось, жидкого тоже. И все кто смог удержаться и не убежать с блевотным горловым клокотанием увидели что там творится в него внутри… А там… корни, сеньор. Они были повсюду. Не только в требухе, но и в органах. Доктор потом главному торговцу так и сказал, пока молодые парни могилку тело дергающееся сжигали — корни проникли повсюду, опутались вокруг костей и органов, проткнули желудок и кишечник, явно питаясь едой носителя и паразитируя на нем. Я прямо слово в слово запомнил, чтобы потом среди олухов блеснуть красиво.