Она выдержала театральную паузу, наслаждаясь волной ужаса, исходящей от пленников, а затем властно махнула рукой крестоносцам.
— Взять их!
Я стоял, скрестив руки на груди, и смотрел, как пленников грубо поднимают с земли и утаскивают прочь для допроса. Тяжесть брони казалась невыносимой, а внутри разливалась странная смесь нервного облегчения и свинцовой усталости. Я удержал Беллу, удержал самого себя от того, чтобы сорваться в пропасть, не дав нам превратиться в тех чудовищ, с которыми мы сражались.
Быть лидером в этом мире значило не только вести людей в кровавую операцию, раздавая приказы и махая мечом, а ещё и вовремя натягивать поводок, когда пелена мести застилает глаза твоим близким. Я знал, что впереди нас ждет еще море крови и грязи, но сегодня мы сохранили нечто гораздо более важное, чем просто дисциплина и награды Системы. Мы сохранили свою человечность, а без нее победа не имеет никакого гребаного смысла.
Глава 6
Моё решение остановить самосуд некоторые пленники приняли за слабость. Они перепутали отказ от бессмысленного увечья с обещанием безнаказанности и ушли в глухой отказ, хотя Чувство правды уже подтверждало, что им известны имена заказчиков и цели следующих нападений.
Я не собирался отказываться от слов, сказанных Белле. Никакой боли ради удовольствия, никакой расправы в приступе ярости. Поэтому перед началом допросов мы созвали полевой трибунал: сверили досье Ирен, показания свидетелей и системные отметки, после чего отдельно вынесли решение по каждому, кто сознательно скрывал сведения о готовящихся убийствах.
Воздух в подвале пах сыростью, запекшейся кровью и потом. Я стоял в густой тени у каменной стены и наблюдал, как Лионелия с дознавателями приступает к работе. Моя жена-гоблинша использовала классовые навыки Ловца воров и точно знала, на какие нервные узлы надавить, чтобы сломить сопротивление, не калеча человека необратимо.
Правила я установил лично: прекращать воздействие сразу после согласия говорить, держать рядом Шип, проверять каждое признание Чувством правды и не позволять дознавателям вымещать на пленных собственную ярость. Это всё равно оставалось пыткой, как бы удобно я ни называл происходящее принудительным дознанием. Я понимал, какую границу переступаю, и не собирался прятать ответственность за спинами подчинённых.
Первые же крики заставили меня вспомнить собственные слова о человечности. Но за молчанием этих людей стояли ещё не найденные убийцы и жизни моей семьи. Я не испытывал удовлетворения — только ледяную пустоту и тяжесть решения, которое уже нельзя было переложить на кого-то другого.