На всякий случай Нина заглянула в ванную — но туда он, похоже, даже не заглядывал. Зато явно открывал платяной шкаф — дверца не захлопнулась до конца и теперь болталась туда-сюда, временами тихо поскрипывая. А с другой стороны кровати, не видимой от двери, обнаружились осколки разбившегося стакана и лужа. В этот раз, к счастью, не кровавая, а обычная, водяная.

— Ой, я сейчас уберу! — пискнула служанка. Всѐ это время она так и бегала следом, не то безропотно признав магиссу за временную хозяйку, не то надеясь получить от неѐ хоть какие-то объяснения.

— Погоди, — остановила девушку Нина, приглядываясь к лужице. Та очень удачно растеклась вдоль кровати и дальше, почти до стены. Мимо не пройдѐшь!

Ракун и не прошѐл: на полу то тут, то там виднелись влажные отпечатки босых ног. Следы хаотично петляли по комнате, но в итоге вели к выходу.

Ну хоть этого неугомонного енота никто не похищал, сам ушѐл. И совсем не сложно догадаться, куда его понесло.

Вопрос только в том, видел ли он при этом хоть что-то? И что Нине-то теперь делать?

* * *

Когда кошмар становится привычным, то почти перестаѐт пугать. От видений мерзко, тоскливо, горько так, что выть хочется, но с этим можно бороться. Можно напомнить себе, что это просто старое воспоминание, найти несоответствие с реальностью, пусть даже мелкое, почти незаметное, ухватиться за него — и выбраться, как по верѐвке.

Можно… Но почему-то не всегда получается.

Даже если точно знаешь, что спишь.

Ракун знал. Знал, понимал, силился вырваться из дурацкого сна, но тот не отпускал, держал крепко, заставляя в тысячный раз переживать одну и ту же ситуацию. Или не ту же?

этот раз воспалѐнное подсознание подсунуло что-то новенькое. На первый взгляд всѐ как прежде: знакомый пейзаж, солнечный день, запах гари, женщина, заживо сгорающая в объятьях собственного сына, еѐ крик, его слѐзы, жар, от которого плавится кожа на руках…

Только руки почему-то не болят, зато глаза жжѐт так, будто в них перцу насыпали,

— картина происходящего расплывается, меняется, теряет чѐткость и яркость. Единственное, что видно хорошо — огонь. Огонь течѐт из глаз вместо слѐз, бежит по венам вместо крови, заполоняет всѐ вокруг, и в пламени кричит, сгорая, тонкая женская фигурка.

— Мама, — пересохшими губами шепчет Ракун, из последних сил вглядываясь в знакомое лицо.

Но это не то лицо!

Не то, но очень похожее: тѐмные волосы, резкие черты, горящие колдовским огнѐм глаза. И удивлѐнный, совсем детский взгляд.

Из всполохов огня на магоса смотрит Алина. То, что от неѐ осталось.

Из кошмара вырвал звон разбитого стекла. По лицу потекло что-то мокрое. Ракун машинально слизнул влагу — просто вода. Кажется, во сне он умудрился столкнуть с тумбочки стакан, причѐм очень удачно — сперва на себя, и только затем на пол.