находимъ слѣдующую характеристику «революціонеровъ» конца 60-хъ и начала 70-хъ годовъ: «…это были дѣйствительно революціонеры, въ томъ смыслѣ, что желали радикальнаго — соціальнаго и политическаго — переворота на началахъ соціализма. Но въ то же время въ своихъ средствахъ это были мирнѣйшіе изъ мирныхъ людей. Они слишкомъ ненавидѣли насиліе, чтобы не отворачиваться отъ него, даже для достиженія своихъ цѣлей. Они слишкомъ вѣрили въ силу истины для того, чтобы считать нужнымъ насиліе. Тогда казалось, что стоитъ только сказать людямъ: «братья, любите другъ друга!», стоитъ только открыть имъ всѣ сокровища науки, — и зданіе грабежа и насилія рухнетъ само собою, быть можетъ, даже не задавивши ни одного человѣка. Для молодежи того времени единственно реальными понятіями были любовь, самоотверженіе, нравственное возрожденіе, — это мы понимали, потому что все это мы сами пережили. Но «бунтъ, кровь, революція» — все это были звуки. Мы слыхали, что безъ того нельзя обойтись, но совершенно не понимали, что это такое въ дѣйствительности. Наша «кровь» не сопровождалась страданіями, нашъ «бунтъ» былъ строенъ и безобиденъ, наша «революція» была болѣе нравственнымъ перерожденіемъ, чѣмъ кровавой перетасовкой» (стр. 119). Нѣтъ надобности быть непремѣнно натурой религіозной, чтобы отвергать насиліе и быть «мирнымъ реформаторомъ» Отрицаніе бунтовъ и кровавой революціи возможно и безъ того, что мы называемъ психологическою религіозностью. А, съ другой стороны, исторія знаетъ достаточно примѣровъ воинствующей религіозности. Не разъ религіозныя секты и даже цѣлые народы, движимые религіознымъ чувствомъ, выступали въ защиту своихъ вѣрованій или для ихъ распространенія съ оружіемъ въ рукахъ [71] . Но при всемъ томъ вышеуказанное «мирное настроеніе» нашихъ соціалистовъ начала 70-хъ годовъ должно быть признано однимъ изъ яркихъ выраженій ихъ психологической религіозности; они религіозно вѣровали въ идеалъ соціализма, какъ въ своего рода «откровеніе», и приписывали почти чудесную силу исповѣданію этой «вѣры», пропагандѣ соціализма. Кромѣ того, нельзя не видѣть здѣсь отпечатка той религіозности, которою характеризовалось первоначальное христіанство, религіозности евангельской, выдвигавшей идею не насилія, а самопожертвованія. Не всѣ, быть можетъ, но очень многіе изъ тѣхъ, которые «ходили въ народъ», увлекались — одни сознательно, другіе безсознательно — идеаломъ евангельскаго служенія ближнему, отреченія отъ всѣхъ благъ земныхъ, отъ личнаго счастья. Когда такъ называемый «процессъ 50-ти»