(1877) обнаружилъ дѣятельность молодыхъ барышень, которыя самоотверженно несли народу «благую вѣсть» соціализма, — мотивы изъ Евангелія, параллели къ нагорной проповѣди невольно приходили на умъ. Этимъ барышнямъ предстояло въ жизни счастье и довольство, въ числѣ ихъ были лица съ большими средствами, всѣ онѣ были образованы, хорошо воспитаны, всѣ они имѣли не только внѣшнія, но и внутреннія, нравственныя права на видное положеніе въ обществѣ, на жизнь истинно-счастливую и прекрасную. Но онѣ предпочли ей жизнь святую, счастье онѣ промѣняли на подвигъ и принесли себя въ жертву высокому идеалу, который. казался имъ только новымъ выраженіемъ все того же евангельскаго идеала. И вотъ какъ отголосокъ евангельскихъ мотивовъ прозвучалъ въ стихотвореніи Софіи Бардиной, одной изъ «50-ты»: Мы были тамъ… Его распяли, А мы стояли въ сторонѣ И осторожно всѣ молчали, Свои великія печали Храня души своей на днѣ. Его враги у насъ спросили: «И въ васъ, должно быть, тотъ же духъ,— «Вѣдь вы Его друзьями были…» Мы отреклись… Насъ отпустили… А вдалекѣ пропѣлъ пѣтухъ… Намъ было слышно: умирая, Онъ все простилъ своимъ врагамъ, Онъ умеръ, ихъ благословляя, Открывъ убійцѣ двери рая… Но… онъ простилъ ли и друзьямъ?.. Другимъ проявленіемъ психологической религіозности мирныхъ пропагандистовъ 70-хъ годовъ были ихъ упованія на близость «соціальнаго переворота», напоминавшія вѣру первыхъ христіанъ въ близость второго пришествія Христа и водворенія царства Божія на землѣ. Кто помнитъ то время, тотъ знаетъ, какъ распространены были эти упованія въ широкихъ кругахъ революціонно настроенной молодежи, — эти надежды, свидѣтельствующія объ устойчивости догматическихъ и миѳологическихъ привычекъ мысли. Эти привычки, воспитанныя вѣками, вообще гораздо прочнѣе, чѣмъ это принято думать, и часто остаются нетронутыми подъ налетомъ «научныхъ», словъ и формулъ. Нерѣдко наблюдается какъ бы раздвоеніе ума: въ области естествознанія человѣкъ уже усвоилъ не только слова и формулы, но и привычки научной мысли, между тѣмъ какъ въ его воззрѣніяхъ на все соціальное и историческое, въ его способѣ мыслить эти явленія, съ большею или меньшею ясностью сказывается закоренѣлая вѣра въ произволъ и чудеса… Изъ всей совокупности сгруппированныхъ здѣсь чертъ явствуетъ, что соціалистическое движеніе того времени не могло вылиться въ форму политической партіи въ собственномъ смыслѣ и поневолѣ должно было стать «сектантскимъ». «Программа» сбивалась на какой-то «символъ вѣры», на «божество», которому поклонялись, было представлено