и перечувствовать то, что, по его признанію, онъ хотѣлъ забыть, — впечатлѣнія дѣтства и юности. Онъ говоритъ (въ той же автобіографической запискѣ): «начало моей жизни началось только послѣ забвенія моей собственной біографіи » [35] (тамъ же, 206). Если это вѣрно относительно его «жизни», то невѣрно относительно творчества: оно на первыхъ же порахъ обратилось (да и не могло не обратиться) къ воспоминаніямъ и впечатлѣніямъ того времени, когда будущій поэтъ народной идеи постоянно плакалъ, когда сердце было у него не на мѣстѣ. Авторитетный свидѣтель, H. К. Михайловскій, говоритъ: «Сопоставляя автобіографическую записку Успенскаго съ отдѣльными мѣстами «Нравовъ Растеряевой улицы» и пр., имѣющими характеръ художественной обработки подлинныхъ фактовъ, мы можемъ видѣть, въ чемъ состоялъ тотъ ужасъ существованія въ дѣтствѣ и ранней молодости, о которомъ онъ самъ говоритъ» (тамъ же, 211). — Итакъ, передъ нами не просто наблюденія писателя надъ бытомъ и нравами извѣстной среды. Передъ нами — художественные итоги личнаго, выстраданнаго опыта жизни, въ которомъ незамѣтно, безсознательно росла нравственная личность Успенскаго. На матеріалѣ гнетущихъ впечатлѣній жизни упражнялось его моральное чутье, — въ эти годы дѣтства и юности онъ пріобрѣталъ психическіе навыки, оставшіеся у него іа всю жизнь, — навыки скорбнаго юмора, душевной боли, нравственныхъ мукъ. Все это развивалось безсознательно ли, лучше сказать, безъ рефлексіи, безъ раздумья, безъ критическаго отношенія къ окружающему. Когда, вмѣстѣ съ умственнымъ развитіемъ, установится у него критическое отношеніе къ жизни, къ людямъ, къ себѣ самому, тогда при этомъ свѣтѣ сознанія, который всегда на первыхъ порахъ, кажется ослѣпительно яркимъ, прежняя жизнь его представится ему окутанною глубокимъ мракомъ, откуда понятная иллюзія, будто въ то время онъ «былъ обреченъ на полную погибель, на полное затменіе ума», между тѣмъ какъ въ дѣйствительности онъ тогда уже росъ морально и вообще психически, но только еще не насталъ часъ для него проснуться умственно. Когда онъ пробудился отъ этого сна мысли, тогда ему стала ясна главная причина зла, господствующаго въ той средѣ, откуда онъ самъ вышелъ. Это именно — безправіе, забитость всего этого «мелкаго люда». Въ «Нравахъ Растеряевой улицы» и очеркахъ, къ нимъ примыкающихъ, эта основная причина только чувствуется, подразумѣвается. Она выступитъ наружу въ другомъ очеркѣ — «Парамонъ юродивый», написанномъ, какъ гласитъ примѣчаніе автора («Сочиненія», т. I, 174), «гораздо ниже», но