это стало казаться потомъ, съ конца 50-хъ годовъ. Тогда это была норма, правило, «законъ». Выросшій и воспитанный въ безправіи, въ непоколебимомъ убѣжденіи, что произволъ есть законъ, дореформенный обыватель пребывалъ въ состояніи хроническаго «страха дѣйствительности». — «Всѣ простые, обыкновенные люди не жили — «мыкались» или просто «кормились», но не жили. Какъ только начинаю себя помнить, чувство какой-то виновности [36] , какого-то тяжелаго преступленія уже тяготѣло надо мной…» (176). «Въ церкви я былъ виноватъ передъ всѣми этими угодниками, образами, паникадилами. Въ школѣ я былъ виновенъ передъ всѣми, начиная со сторожа… Словомъ, атмосфера, въ которой я росъ, была полна страховъ…» (176). «Пугаютъ не вещи сами по себѣ, а наши мнѣнія о вещахъ», сказалъ древній мудрецъ, выросшій въ рабствѣ [37] . Для русскаго дореформеннаго обывателя неоскудѣвающимъ источникомъ хроническаго испуга было мнѣніе, что онъ, обыватель, — ничтожество, отъ природы существо безсильное, безправное, безличное, обреченное быть игралищемъ всяческаго произвола: въ дѣтствѣ, дома — произвола родителей, старшихъ, въ школѣ — учителя, надзирателя, инспектора, въ гражданской жизни — всѣхъ властей предержащихъ, въ частной жизни — всѣхъ случайностей, всѣхъ пугающихъ возможностей, въ морали и религіи — собственныхъ прегрѣшеній, пороковъ, страстей, паденій и вытекающихъ оттуда возмездій земныхъ и загробныхъ. Религія русскаго человѣка — религія страха… Въ такомъ «мнѣніи», въ такой «догмѣ» русскій человѣкъ воспитывался искони, и вытекающій оттуда страхъ давно сталъ инстинктомъ. Русскій человѣкъ пугливъ, какъ травленный заяцъ, и боится «вообще», безъ видимой причины, безъ наличной опасности… «Не шевелиться, хоть и мечтать; не показать виду, что думаешь; не показать вида что не боишься; показывать, напротивъ, что боишься, трепещешь, — тогда какъ для этого и основаній-то никакихъ нѣтъ: вотъ что выработали эти годы въ русской толпѣ. Надо постоянно бояться, — это корень жизненной правды…» (175). — «Эти годы — періодъ 1848–1855 гг. — только вызвали обостреніе искони укоренившагося страха, превратили хроническую болѣзнь въ острую, пробудили дремлющій инстинктъ къ сознательному обнаруженію.» Вотъ именно въ такомъ состояніи пробужденной, чуткой пугливости и пребывала семья разсказчика, изображенная въ очеркѣ. «Вѣчное, безпрерывное безпокойство о «виновности» самаго существованія на свѣтѣ пропитало всѣ взаимныя отношенія, всѣ общественныя связи, всѣ мысли, всѣ дни и ночи… Какъ будто кто-то предсказалъ всѣмъ