помѣщенномъ въ собраніи сочиненій вслѣдъ за «Нравами Растерянной улицы» (съ ихъ продолженіемъ) — «потому чтобъ немъ» авторъ «попытался изобразить самыя существенныя свойства «растеряевщины», съ которыми она и вступила въ новую жизнь». Подъ этой «новой жизнью» разумѣется эпоха реформъ и новыхъ вѣяній и ожиданій начала 60-хъ годовъ. Слѣдовательно, «Нравы Растеряевой улицы» и пр., а затѣмъ и «Парамонъ юродивый» рисуютъ намъ жизнь разночинцевъ въ эпоху дореформенную, именно въ послѣднемъ ея періодѣ. Это было время пущей реакціи 1848–1855 годовъ, время всеобщаго трепета, когда русскій человѣкъ всѣхъ званій и состояній, издавна выдрессированный въ школѣ безправія и гнета, дошелъ до послѣднихъ предѣловъ обезличенія и приниженности. Состояніе испуга, это — хроническая болѣзнь русскаго человѣка, отъ которой онъ сталъ понемногу излѣчиваться только съ конца 50-хъ годовъ и совсѣмъ выздоравливаетъ лишь въ наше время. Выздоравливая, мы съ трудомъ можемъ теперь представить себѣ тотъ, можно сказать, паническій страхъ, который обуялъ всю Россію въ періодъ 1848–1855 гг. Было что-то заразительное, что-то безумное въ этомъ всеобщемъ страхѣ. Обыватель трепеталъ; передъ ближайшимъ начальствомъ, низшее начальство трепетало передъ высшимъ, высшее — передъ наивысшимъ. Наивысшее, въ свою очередь, приходило въ ужасъ, когда усматривало гдѣ-либо малѣйшее проявленіе нерабской мысли, когда вдругъ среди всеобщей тишины раздавалось неосторожное, громкое слово. Начальственный ужасъ переходилъ въ изступленную ярость репрессій. Жизнь огромной страны, наканунѣ реформъ, томилась, по выраженію Салтыкова, «подъ игомъ безумія», созданнаго перекрестнымъ дѣйствіемъ всѣхъ видовъ страха, — отъ страха передъ квартальнымъ до «страха Божія», отъ страха доноса до суевѣрной мыслебоязни, господствовавшей какъ въ темныхъ низахъ; общества, такъ и на мрачныхъ верхахъ. Въ очеркѣ о Парамонѣ юродивомъ Успенскій въ яркихъ чертахъ изображаетъ психологію этого повальнаго страха и его деморализующее дѣйствіе на обывателя, на разночинца, на ту среду, которой посвящены его раннія произведенія. — «Вы, читатель, не пугаетесь, когда звонятъ къ вамъ? А мы пугались… Почему? Такіе ужъ мы испуганные люди… Или тоска, или испугъ, или злорадство, — другой школы для насъ не было» (I, 183). Успенскій говоритъ о «страхѣ дѣйствительности» (182), подъ властью котораго пребывалъ обыватель, въ особенности если онъ былъ «мелкая сошка». Безправіе и произволъ не казались тогда чѣмъ-то ненормальнымъ, злоупотребленіемъ, вообще зломъ, какъ