Маша бросилась к женщине, опрокинув стул.
— Лёнечка!
И практически упала ей на руки.
Блондинка легко подхватила ее, не дала упасть: Маша, прежде одного роста с дочерью, теперь была ей где-то по грудь и гораздо субтильнее. После чего обе женщины заревели в голос.
— Дед Гош, по-моему, нам с тобой лучше выйти ненадолго, — сказал Варда.
Какой умный у него все-таки внук!
Глава 5 Неожиданные разговоры тянут за собой неожиданные осознания и последствия
5.1. Георгий Романов и эпическая поэма
Георгий Викторович всегда считал себя умеренно счастливым человеком. Когда он был ребенком и читал древнеорагонских философов по школьной программе (и немножко сверх, потому что уже тогда был нацелен на учебу в престижном вузе с традициями классического образования), то был поражен их концепцией жизненного счастья. Мол, человека нельзя назвать счастливым, пока он не умер, а наибольшей зависти заслуживают те, кто погиб в юности, в момент наивысшего достижения.
Впрочем, чем старше он становился, тем больше понимал: мудрецы стали мудрецами не на пустом месте. Жизнь — это череда потерь и приобретений, и с возрастом потери явственно начинают перевешивать. Магия, конечно, помогает, не говоря уж об омоложении: скинув груз лет, начинаешь смотреть на мир оптимистичнее. Но все равно потери неизбежно аккумулируются, чем дольше живешь, а с приобретением нового становится все сложнее…
Особенно остро Георгий Викторович это почувствовал, когда погибла дочь. Да, пережить своего ребенка, может быть, не так страшно, когда у этого ребенка уже есть внуки. Но ему не с чем было сравнивать, и потеря ударила мучительно. Пусть даже они давно уже виделись с Лёнечкой даже не каждый месяц. Сыграло свою роль и то, как именно она погибла. На чужбине, в темнице магических средневековых извращенцев, возможно, подвергаясь разнообразным издевательствам!.. И все потому, что неудачно вышла замуж! Если бы она приняла одно из множество предложений, которые, Георгий Викторович был в этом уверен, сыпались на нее в молодости, она бы не оказалась в такой ситуации!
Ну да, конечно, и не взлетела бы так же высоко… наверное. Но Георгию Викторовичу уж точно было бы спокойнее.
В общем, смерть дочери он считал самой тяжелой потерей. Одной из тех, которые никак не восполнить, которая делит жизнь на «до» и «после». Впрочем, прошло больше десятка лет, он привык, притерпелся. Сказал себе, что он и так прожил слишком благополучно, и что, должно быть, всякому на роду написана своя доля испытаний. А еще, что Творец ничего не делает зря, и что жизнь Лёнечки и даже ее смерть послужили стольким людям, что те же древние философы, несомненно, посчитали бы ее счастливейшей женщиной.