Свечи в «Дюме», оплывая воском, превращали льняные скатерти в поле битвы, усеянное бесформенными лужами.

Голова тяжелым грузом легла на скрещенные руки. Мир вокруг, потеряв устойчивость, запустил тягучую карусель, вращающуюся с неотвратимостью мельничного жернова. Голоса Толстого и Лунина пробивались сквозь вату.

— Говорю тебе, Миша, — гремел Толстой, размахивая здоровой рукой и чудом не опрокидывая бутылку. — Артиллерия важна! Будь у нас под Аустерлицем пушки, как при Суворове, мы бы этого корсиканца… в бараний рог!

— Пушки — для математиков, — лениво парировал Лунин, пытаясь прикурить сигару от оплывшей свечи и раз за разом промахиваясь. — Сабля! Вот аргумент! Холодная сталь, горячая кровь и ветер в лицо! Вот где жизнь!

Тактика кавалерийских атак, превосходство французского коньяка над армянским, парадокс любви женщин к гусарам при браках со штатскими — их пьяная философия казалась сейчас вершиной мудрости.

Сознание, капитулируя перед парами алкоголя, медленно гасло. Впервые эти годы контроль был потерян, и тело мстило за эту слабость свинцовой тяжестью конечностей и тонким, назойливым звоном в ушах. Я перебрал. Фатально перебрал.

Попытка встать закончилась грохотом — стул, царапая паркет, отлетел назад.

— Куда⁈ — взревел Толстой. Его хватка на моем рукаве оставалась железной, несмотря на ранение. — Сидеть! Мы еще цыган не звали! Медведя не поили!

— Не могу, — чужой, непослушный язык с трудом ворочался во рту, коверкая слова. — Домой. Дела. Свет…

— Какой к дьяволу свет? — изумился Лунин, фокусируя на мне мутный взгляд. — Ночь на дворе! Темно, как у… кхм. Спи, мастер!

Рывком освободив рукав, я шагнул в пустоту — пол предательски ушел из-под ног.

— Ваня! — зов ушел в пространство, последняя надежда на ангела-хранителя в армяке.

Дверь распахнулась, явив Ивана. Видимо стоял на стреме. Окинув мизансцену взглядом опытного санитара, он всё понял без слов и, подхватив меня под локоть, не дал встретиться с паркетом. Рука его была твердой.

— Домой, — кивнул я, цепляясь за него как за якорь. — Спаси меня, Ваня. Увези от этих… героев.

Толстой, попытавшись встать, пошатнулся, скривился от боли в плече и сел обратно в кресло.

— Слабак! — понеслось мне вслед, но злости в голосе не было. — Ремесленник! Гусары не сдаются!

— Оставь его, Федя, — примирительно буркнул Лунин, обновляя бокал. — Пусть едет. Ему там камни пилить. А нам… нам еще цыган слушать.

Улица встретила ударом холодного воздуха, который, вопреки ожиданиям, не отрезвил, а окончательно сбил с ног. Земля ушла из-под сапог, небо качнулось, и я повис на руке Ивана тряпичной куклой.