— Спокойной ночи, Толя, — прошептал я своему отражению в темном стекле. — Выспись. Ох и тяжко будет завтра…
Глава 19
Рассвет так и не наступил — небо просто сменило черноту на грязную серость, напоминающую застиранную шинель. Зарядивший с ночи дождь раздражал. Карету шатало.
Внутри нее, вгрызаясь пальцами в трость, я пытался сохранить равновесие. Другая рука инстинктивно прижимала отворот сюртука: там, во внутреннем кармане, грелся плотный пакет. Впрочем, мне он казался куском льда. Или, вернее, брикетом взрывчатки с тлеющим фитилем.
Граф Толстой компанию мне составить отказался. «В Гатчину ни ногой, — буркнул он на прощание, кутаясь в бурку и с тоской глядя на размокший плац. — У меня тут своих забот полон рот. Пока из этих лапотников подобие солдат не вылеплю, с места не сдвинусь». Спорить я не стал. Графу было спокойнее с понятными, осязаемыми мушкетами, мне же предстояло жонглировать материями более тонкими и взрывоопасными.
Гатчинский дворец выплыл из тумана внезапно, нависая над парком тяжелой каменной громадой. Встретили меня без лишней помпы, зато с подчеркнутой строгостью, и, миновав коридоры, лакеи распахнули передо мной двери личного кабинета Императора.
Александр Павлович стоял у окна, заложив руки за спину. Чуть поодаль, утопая в кресле, расположилась Мария Федоровна. Пяльцы в ее руках застыли, игла так и не пронзила ткань. Воздух в комнате казался наэлектризованным, как перед хорошей грозой. Меньше всего это напоминало семейные посиделки — скорее, военный совет перед генеральным сражением.
— Мастер Саламандра, — Император медленно обернулся, будто каждое движение давалось ему с трудом. Лицо его осунулось, под глазами залегли тени. — Мы ждали вас.
Доставать бумаги я не спешил. Контакт глазами сейчас был важнее.
Отбросив лишние предисловия, я сразу выложил на стол козыри. Факты сыпались градом: ртуть, испаряющаяся по документам пудами; золото, в процессе плавки чудесным образом мутирующее в медь; изумруды, списанные в утиль как «технологический бой», но сейчас, вероятно, украшающие чьи-то глубокие декольте. На изложение схемы ушло минут пять. Никакой лирики, просто уродливая механика хищения. Картина вырисовывалась жуткая: здесь работала промышленная машина по перекачке казны в частные карманы, уверенная в своей неуязвимости.
Когда мой голос стих, слышно было только то, как дождевые капли выбивают дробь по оконному стеклу. Александр переглянулся с матерью. Ожидаемого гнева я не увидел; В их взглядах читалось изумление и какой-то страх перед масштабом вскрывшегося нарыва.