Тишина снова повисла в кабинете. Тяжелое дыхание Императора перекрывало шум дождя.

Мария Федоровна, хранившая молчание и казавшаяся сторонним наблюдателем, наконец отложила вышивание. Пяльцы легли на столик. Лицо вдовствующей императрицы оставалось непроницаемым. Она была старше, жестче и циничнее своего сына. Пережив эпоху дворцовых переворотов, она прекрасно знала истинную цену придворной верности.

— Он прав, Александр, — её голос прозвучал легким шепотом.

Император посмотрел на мать, потом перевел взгляд на меня.

— Спасибо, Григорий.

Он взял конверт и, даже не взглянув, убрал его в ящик стола.

Молчание затягивалось. Они думали. Взвешивали риски на своих невидимых весах. Решали, как поступить с этой правдой, способной разрушить устои трона. И, разумеется, решали, что делать со мной — гонцом, принесшим столь дурную весть.

Александр гипнотизировал взглядом ящик стола: казалось, он запер там не отчет с цифрами, а бомбу с часовым механизмом или отрубленную голову личного врага. Вдовствующая императрица была мраморным изваянием.

Покровы были сорваны. Под парчой и позолотой обнаружилась гниль, проевшая несущие конструкции государства до основания. Оба Романовых прекрасно понимали, что начни рубить этот узел — полетят головы людей, десятилетиями считавшихся опорой трона.

Наконец Император шумно выдохнул, стряхивая оцепенение.

— Мастер, — произнес он, глядя куда-то в сторону камина. — Вы решились на то, перед чем спасовали мои министры. Вы озвучили правду.

Он резко встал и зашагал по ковру, заложив руки за спину.

— Труд будет оплачен. Щедро. Казначейство получит соответствующее распоряжение.

Я склонил голову, опершись на трость. Александр замер напротив меня.

— Однако золото — плата наемнику. Вы же проявили себя верным слугой Отечества. И этот кабинет — не единственное поле вашей битвы. Роль вашей машины на Монетном дворе огромна. Фальшивомонетчиков мы побеждаем, ассигнации защищены надежнее крепости. Вы сберегли казне миллионы еще до того, как открыли эту проклятую папку.

Взгляд монарха стал жестким. Остается только поражаться умению этого человека держать себя в руках. Только что он был подавленным и теперь — совсем иной.

— Я подпишу указ о потомственном дворянстве.

Сердце ускорилось. Дворянство. Билет в высшую лигу, к которому я шел через всю эту грязь.

— Двор будет роптать, знаю, — голос Александра окреп, набирая императорскую мощь. — Старые роды зашипят, как змеи. Пускай. Я — Император. Возвышать достойных — моя прерогатива. Я дам вам личную защиту и статус.

Он почти убедил себя. Я видел это.