Супруга Александра в своем светлом платье казалась почти призрачной. Бледная, хрупкая, напоминающая фарфоровую статуэтку — ее не зря звали «белым ангелом». В ней сквозила какая-то прозрачная, нездешняя печаль, так диссонирующая с грязью, которую мы только что обсуждали.

Увидев наше совещание, она смутилась.

— Простите… Я не знала, что у вас совет.

— Все в порядке, Лиза, — Александр шагнул к ней, лицо его мгновенно разгладилось, сбросив маску озабоченности. — Мы уже заканчиваем.

Императрица перевела взгляд на меня. В глазах мелькнула искра узнавания.

— Мастер Саламандра? — тихо, почти шепотом произнесла она. — Я помню ваш складень. «Небесный Иерусалим». Свет, который вы зажгли в церкви… Это было настоящее чудо. Я часто молюсь перед ним. Спасибо вам.

Я склонился в глубоком поклоне. Похвала от женщины, которую при дворе почитали чуть ли не святой, была бесценной. Держась обычно в тени властной свекрови, она редко подавала голос, но для Александра ее слово имело особое значение.

— Рад служить, Ваше Величество.

Александр ухватился за момент, чтобы завершить аудиенцию.

— Обдумайте мое предложение, Григорий, — бросил он быстро. — И дайте ответ. Позже. Через адъютанта.

Аудиенция была окончена, однако Мария Федоровна явно имела свои планы.

— Мастер, — окликнула она, когда я собрался откланяться. — Раз уж вы здесь… Уделите мне минуту?

Она кивнула на боковой проход.

— Хочу показать вам… свои безделушки. И поговорить.

Намек был прозрачным. Разговор наедине.

— Почту за честь, Государыня.

Я вышел вслед за ней, попрощавшись с императорской четой.

Мы прошли небольшой коридор и оказались у высоких дверей. Они распахнулись показываяв просторную, залитую светом мастерскую, где ноздри щекотал родной запах машинного масла.

В центре, властно оккупировав пространство, громоздился токарный станок. Никаких игрушек для скучающих аристократок — передо мной стоял серьезный, хищный механизм работы Нартова, сверкающий бронзой и благородным красным деревом. Следы эксплуатации были налицо: станина припорошена свежей стружкой, на столешнице темнели масляные пятна. Вокруг в творческом хаосе лежали резцы, шлифовальные круги, необработанные куски яшмы, агата и молочного стекла.

Императрица направилась к верстаку. Шорох тяжелого шелка здесь звучал диссонансом. Взяв в руки небольшую шкатулку из карельской березы, она сделала это уверенно, по-хозяйски — так хватают любимый инструмент, а не веер на балу.

— При дворе, полагаю, уже сложили шутейки о моем увлечении, — произнесла она, не оборачиваясь. — Фрейлины шепчутся, что стоять у станка, глотать пыль и портить пальцы кислотой — дело не царское. Им милее пяльцы да акварель.