— Не могу. — Я вздохнул. — Государь взял слово. Клятва. Тема закрыта для обсуждения.
Лицо графа дрогнуло. Недоумение сменилось пониманием. Он перевел взгляд на папку и нахмурился.
— Вот как… — протянул он медленно. — Клятва, значит. Понимаю.
Он отвернулся к окну, изучая серые фасады.
— Молчишь — значит, дело дрянь. — Голос звучал глухо. — Была бы награда или пустяк — раскололся бы. А раз молчишь… значит, вляпался ты, мастер, по самые уши. Там, наверху, воздух тяжелый.
Он осознал, что я перешел в лигу, где ставки высоки до невозможности.
— Береги шею, Григорий. Царская милость — это такое… сегодня ты фаворит, а завтра…
Взгляд упал на папку на коленях. Серый картон, простая бечевка. А внутри — динамит. Я получил то, к чему стремился: доверие, статус. Но ценник оказался конским.
Цена доверия — одиночество.
Карета свернула к ювелирному дому. Толстой продолжал молчать. При остановке он коротко кивнул на прощание.
— Бывай, мастер. И… смотри в оба.
Я вышел из экипажа под удовлетворенный хмык Вани, материализовавшегося у крыльца. Дверца захлопнулась, и карета тут же рванула с места, увозя моего товарища прочь, в туман промозглого Петербурга.
Глава 8
Добравшись до своего кабинета, я скинул сюртук и тяжело уселся в кресло. Наконец можно позволить себе выдохнуть. Усталость навалилась на плечи. Аудиенция, взгляды придворных, многозначительное молчание графа Толстого — внутренняя пружина, державшая меня в тонусе весь день, разжалась.
Я швырнул серую папку на зеленое сукно. С виду — безобидная канцелярщина: дешевый картон, бечевка. На деле — пороховой заряд с часовым механизмом, и шестеренки внутри уже начали свой отсчет.
Стены привычного кабинета вдруг сдвинулись, превращаясь в одиночную камеру. После обыска пространство здесь утратило герметичность. Чужие руки рылись в чертежах, чужие глаза скользили по моим записям — дом перестал быть крепостью, став проходным двором для любого агента с казенной бумагой.
Взгляд уперся в папку. Оставлять ее здесь — безумие. Подвальный сейф надежен ровно до тех пор, пока к виску не приставят пистолет. Слишком много переменных, слишком много лишних ушей. Что делать?
Дверные петли скрипнули, заставив меня перехватить трость поудобнее.
— Григорий Пантелеич?
Варвара Павловна. А нервишки то у меня пошаливают, однако. В хаосе моих мыслей ее появление успокаивало. Она принесла с собой ощущение нормальной жизни, которого мне так не хватало.
— Вернулись? — ее голос звучал осторожно. — Федор Иванович даже не зашел…
— Обошлось, — отрезал я. — Рабочие моменты. Просто вымотался.