Часть I. СЕМЬ РАЗ ОТМЕРЬ Глава 1. ОДИН ДЕНЬ ИЗ ЖИЗНИ АЛЕКСАНДРА ХРИСТОФОРОВИЧА (до обеда) 1828 год — Как это понимать? — голос императора задрожал от негодования, но не сорвался. Бенкендорф хорошо знал это утробное клокотание в горле, словно государь старается проглотить вставшие комом слова. За последние два года его величество не в пример лучше стал справляться с собой, и сейчас Александр Христофорович даже одобрил бы его сдержанную злость, если бы вопрос обращался не к нему лично. Но император покачивал в правой руке пачкой плотно исписанных листков, а левой до белизны пальцев упирался в стол. Эта-то белизна ногтей в купе со стеклянеющим взглядом настораживала в наибольшей степени. — Так что сие такое? Когда-то вдовствующая императрица научила воспитанника народной мудрости: как день начнётся… Но бывают дни из дней! Ещё утром стряслось происшествие, способное само по себе испортить настроение на неделю. Вчера наконец утрясли штаты Корпуса жандармов. Полтора года работаем! Четыре тысячи человек. Три генерала, двести офицеров. Есть места. Часов около семи Бенкендорф на одной ноге заскочил в кабинет взять перед выездом на доклад бумаги. Его адъютант, поручик Кирасирского полка Голенищев-Кутузов, молодой человек отличной нравственности и самых добрых задатков, раскладывал присланные пакеты. Причём делал это с удивительной адъютантской грацией — не опуская локтей на зелёное сукно и не елозя по начальственному столу брюхом. — Поздравляю вас с капитаном Корпуса жандармов, — тая торжество, заявил шеф. Он ожидал, что юноша взовьётся соловьём и начнёт его благодарить: повышение в чине и полуторное жалованье — не игрушки. Но Петечка — а иначе адъютанта в доме Бенкендорфа не называли — побледнел. Как бы даже спал с лица. И попятился. — Я… — булькнул он. — Язык от радости проглотили? — торжествовал Александр Христофорович. — Мне… — Голенищев-Кутузов справился с собой. Он набрал в лёгкие воздуха, выдул его маленькими порциями, чтобы успокоиться, и отчеканил, белея челом: — Простите меня, ваше высокопревосходительство. Я никогда не знал и не чаял себе лучшего начальника. Но вы — человек заслуженный, отмеченный славой перед Отечеством. Вас никто не заподозрит ни в чём низком. Это ещё что? Дожил! Собственный адъютант пускается с ним в объяснения. — Мне же, — продолжал Петечка, мучительно теребя ворот, что было уж совсем не по уставу, — мне же только предстоит сделать репутацию. И если я начну её с Корпуса жандармов, меня обвинят в доносительстве, шпионаже и других недостойных