дворянина деяниях. Адъютант застыл. Он сказал всё, что должен был, но, видит Бог, менее всего хотел огорчать добрейшего Александра Христофоровича. Оживление, минуту назад владевшее Бенкендорфом, стекло с него как с гуся вода. — Значит, вот как вы о нас думаете, Пётр Михайлович, — медленно проговорил он. Что тут скажешь? Какие слова подберёшь? Что офицерами жандармов назначают одних добромыслящих, отменного поведения и столь же отменного образования молодых людей? Что жалованье у них выше, а служба не в пример любопытнее, чем в гарнизонах? Но поручик уже всё сказал: не хочет быть доносителем. Однако было и другое, чего оба собеседника предпочитали не касаться. Бенкендорф давно знал, что его подчинённых — всего 16 офицеров III отделения — унижают и травят в глаза и за глаза. Что некоторым отказывают от дома знакомые, а с иными не здороваются родные. Например, князь Дашков выставил племянника. Чтобы надеть голубой мундир, нужна известная дерзость. А Петечка, несмотря на благородные порывы, прогнулся. Лицо Бенкендорфа стало кислым, точно он заложил под язык дольку мочёного лимона, предварительно не вываляв его в сахарной пудре. — Каковы теперь ваши намерения? Шеф жандармов [1] мог загнать Голенищева-Кутузова за Можай: устроить перевод в такой медвежий угол, откуда не в меру щепетильный адъютант не выслужился бы до гробовой доски. Но Александр Христофорович не отличался мстительностью. Он даже не помешал бы поручику остаться в лейб-гвардии. Однако тот сам счёл неуместным мозолить глаза в столице. Просился было на Кавказ, но Бенкендорф удержал, заметив, что начинается война с Турцией и если Петечке так дорога слава, то самое место делать себе репутацию в бессарабских степях, где и он, генерал, когда-то подвизался. Гадкий разговор. Пока ехал во дворец в карете, всё кусал губы. Всё кипел и осаживал себя. Оказывается, он сочинил корпус доносителей! Ну почему у нас все так неправдоподобно щепетильны? Шервуд спас жизнь царю. В Англии его бы носили на руках, объявили героем. У нас здороваться не желают. Ни один полк, ни одно офицерское собрание не приемлет в свой круг, руки не подают. Живёт один, как волк. Бенкендорф поднял ладони и с силой растёр лицо. Теперь вот государь трясёт перед носом бумажками, а он, шеф жандармов, начальник высшей полиции, не знает, что и отвечать. Император со всей силы шарахнул по столу кипой исписанных листков. Александр Христофорович успел заметить: на полях множество резких вопросительных знаков, а в тексте — жирные гневные подчёркивания.