— Он прежний генерал-губернатор юга. Кипучая деятельность Воронцова — лишнее доказательство его собственной беспечности. Витт — начальник военных поселений, им с Воронцовым приходится делить власть в одном наместничестве. Кто бы выдержал? Будничность тона Александра Христофоровича заставляла императора и самого глядеть на дело проще, спокойнее, без сердца. Вот беда — он не мог. Во всяком случае, сразу. Потом, через час, два, лучше по прошествии ночи, чаще бессонной, отпускало. Начинал мыслить свободнее. Точно расстёгивал воротник. Дышал ровнее. А сразу… нет, никогда. — Но почему к доносителям присоединился Лев Нарышкин? — государь схватился за последнюю соломинку. — Для него Воронцов всё сделал. Изъясните мне эту метаморфозу. — Он ревнует к Михаилу жену, — не моргнув глазом заявил Бенкендорф. — Графиня Ольга — знатная… — Когда слово точно выражает сущность, его не отменит и сам император. — Она всегда метит в первых лиц. Жила у сестры в Бессарабии, блудила с Киселёвым, начальником штаба второй армии. Переехала в Одессу — нужен генерал-губернатор. — Появилась бы при дворе… — Александр Христофорович посчитал нужным оставить выводы самому монарху. Государь передёрнул плечами. Всё равно он считал поступок Нарышкина подлым. — Лев слабохарактерен, — развёл руками Бенкендорф. — Не берусь предполагать ближе. Сведений недостаточно. — Эта-то щепетильность и подкупала императора. Он прошёлся по кабинету. Остановился у окна, отогнул пальцами белую шторку. Двое любопытных мужиков прянули от стекла. Один сидел на закорках у другого — цоколь был высок. Мужики пару секунд шатались, не в силах обрести равновесие, потом пирамида развалилась, верхний кубарем покатился на мостовую, чуть не под колёса экипажей, нижний потирал бока у парапета набережной. — Смотрят и смотрят, — пожаловался Никс. — Прикажите, завтра же никого не будет. — Не стоит, — испугался государь. — Надобно давать пищу народной любви. Видят: я здесь, работаю — им спокойнее. Бенкендорф кивнул. Прежнего императора в последние годы аж трясло от непрошеных подглядываний. Жаловался: рубашку нельзя переменить. Бабка Екатерина говаривала, что и медведя кучами смотреть собираются. А нынешний ещё не натешился. Восхищение подданных давало ему род поддержки, прибавляло уверенности в себе. — Когда мне было пятнадцать, — его величество отвернулся от окна, — мне велели написать сочинение на «Похвальное слово Марку Аврелию». Я прочёл и преисполнился жалости, даже до слёз. Долг повелевает монарху действовать при отсутствии