беззаконные обиды малых сих… Политические злодеи, тайные общества, писаки, салонное мнение — тоже, конечно. Но во вторую, в третью очередь. А в первую — министры. Что не являлось тайной за семью печатями. Бенкендорф помнил, как они вызверились на него ещё в дни коронации, когда объявлено было об учреждении III отделения и Корпуса жандармов. Пожар! Грабёж! Их подозревают! Лишают министерской невинности! Чистоты рук! А вы, господа, руки-то из казны повытяните. Из карманов просителей тож. Сколько было истерик, нежелания здороваться, отказов от дома! Теперь генерал переживал подобное без трепета. Ибо в Главный дом входил, не церемонясь, и за государевым столом занимал своё место, а царскую руку не только целовал по праздникам, но и пожимал ежедневно. Отстали: себе дороже. Но от товарищей по должности Александр Христофорович не ожидал ничего, кроме каверзы. И был к ней внутренне готов. С некоторых пор он стал замечать в зеркало, какими разными становятся две половины его лица. Левая сохраняла беспечность и удаль прежней жизни, радовала чистотой лба и открытостью взгляда. Улыбка и та как-то приметно съезжала налево. Правая застывала гипсовой маской всякий раз, как Бенкендорфу говорили что-то неприятное. На ней явственно отпечатывались настороженность, педантизм и неукоснительное исполнение инструкций. Даже жена, когда разговаривала с ним, старалась подсесть слева. Она заявляла, что после 13 июля 1826 года, когда во время повторного повешения злодеев муж не выдержал и наклонился к холке лошади, с ним случился удар, но он сам того не заметил, охваченный вихрем чувств страшного дня. Когда пришёл домой, у него было всё такое лицо. Потом отпустило. Теперь, пожалуйста, живите с незнакомцем! Александр Христофорович не любил правого человека, хотя предвидел его грядущую победу. Он раздавил бы подлеца, если бы не заметил, что подчинённые исполняют его приказы куда быстрее, точнее и безропотнее, когда он поворачивается к ним правым боком. Даже цирюльник чище выбривает именно правую щёку. А потому оставил негодяя жить и сейчас, по выходе из царского кабинета, нарочито демонстрировал министрам правый профиль. Все смотрели на него с хорошо разыгранной приязнью. Ни на чьей физиономии Бенкендорф не отметил нетерпения, любопытства, злорадности, ну хоть деланого участия — оно бы выдало доносителя с головой. Но нет. Молчат и тянут шеи. — Доброе утро, ваше высокопревосходительство! — К генералу на коротеньких ножках подскочил и согнулся крендельком Нессельроде. Румяный карлик с носом,